Урманов дар - Женя Гравис Страница 8

И когда дошел до кромки, то не сразу сообразил, что все: можно передышку сделать. Народ вокруг веселился, а он стоял – мокрый, уставший, но довольный собой. И вдруг услышал ее голос совсем рядом:

– Гляньте-ка, девки, Данька сегодня – наш герой, как с поля брани! Весь в орденах…

– Да уж, орденов на нём, как на генерале! – добавила Веська

Девки весело рассмеялись и пошли дальше. А Аленка обернулась и посмотрела на него так пристально, что Данька растерялся и покраснел.

В орденах?

Он не сразу понял. А потом оглядел себя и увидел, что вся рубаха у него спереди в приставших репейниках. Он тогда с ходу и не придумал, как ответить. Тоже засмеяться? Так девки ушли уже… Обидеться? Или выпрямиться и сделать вид, что так и положено?

Он думал над этим целый день, вспоминая малейшие крохи, звуки и точные слова этой короткой сценки. И только вечером понял: ни до, ни после никто его не называл героем. Пусть и в шутку.

Теперь Данька снова вспомнил тот случай, яростно работая вилами.

Подвиг. Срочно надо придумать подвиг.

Сена вышло совсем мало. И телеги с верхом не набралось. Что ж, Тишке будет легче, а вот матушка не обрадуется.

Данька направил конька к кромке поля, когда сзади раздалось:

– Эй, Бобрёнок! Лови! С нас не убудет!

Кто-то из братьев – Ярослав или Святослав? – подцепив на вилы солидный ком сухой травы, кинул ему в телегу.

– Спасибо, – ответил Данька.

Вроде и хорошее дело братья сделали, но почему же так неловко? Или перед Аленкой стыдно, как будто он тут… побирается?

Боженька, срочно пошли трехголового змия в деревню Кологреевку!

Аленка догнала их на полдороги.

– Подвезешь?

И, не спрашивая согласия, вспрыгнула на телегу – так, что сарафан на груди упруго качнулся, а из-под подола показались почти до колена крепкие загорелые ноги.

Данька молча кивнул и отвернулся, делая вид, что проверяет упряжь. Непременно надо ее проверить. Прямо сейчас.

Некоторое время ехали молча. Точнее, Аленка ехала, а Данька вел конька, не решаясь заговорить. Честно говоря, он совсем растерялся и теперь тщетно пытался придумать, что сказать. Все слова из головы как назло выветрились.

Аленка завела беседу сама. Залезла в лакомник, вытащила оттуда горсть семечек и начала лузгать. Потом кивнула на Тишку:

– Так это и есть ваш новый конь?

– Ага, – кивнул Данька.

– А чего такой неказистый?

– Он сейчас такой. А на самом деле он… волшебный.

– Врешь! – сказала Аленка и сплюнула шелуху Даньке под ноги.

– Ей-богу не вру, – он трижды постучал по оглобле для убедительности. – У него сейчас такой облик, чтобы никто не догадался. А на самом деле он большой и сильный, как богатырский конь.

– Докажи! – потребовала Аленка. – Пусть превратится.

– Сейчас не получится, – вздохнул Данька.

– Я же говорила – брешешь.

– Правду говорю! Он ночью превращается, когда солнце сядет.

– Ночью, говоришь… – протянула Аленка, и глаза ее хитро блеснули.

– Я могу показать, если из дома выберешься, – осмелел Данька.

Аленка, казалось, его не слушала – перебирала семечки, хрустела. Молчала долго, но все же ответила:

– Выберусь. Как стемнеет – на погост приходи, там и покажешь своего волшебного коня.

– На… погост? – оторопел Данька.

– А что? Боишься что ли? – ехидно прищурилась Аленка.

Он замешкался с ответом, и она, не дожидаясь, добавила:

– Мне казалось, ты смелый. Раз уж с волшебным конем ходишь.

– Вот еще! Не боюсь я. Возьму и приду.

Меньше всего ему хотелось явиться среди ночи к мертвякам. Но… Сама же позвала! А там, глядишь…

За поворотом показались изгороди Кологреевки, и Данька надеялся, что сможет подвезти Аленку до самого дома – по улице, чтобы все видели. Но она крикнула Тишке «тпру» (он послушно встал) и спрыгнула с телеги. «Вот и условились», – сказала напоследок и ушла быстрым шагом.

Данька стоял и улыбался во весь рот.

– Вот видишь, Тишка, как все хорошо сложилось. И чудовищ никаких не надо. Она сама повидаться хочет.

Он до конца не мог поверить в случившееся.

А конек горько вздохнул. То ли от тяжелого груза, то ли от глупости людской, которая, как известно, тоже бремя нелегкое.

Глава 4

Глава 4

В этот раз с утра на окне были подснежники.

Ульянка недоверчиво потрогала их кончиками пальцев. Холодные, в каплях росы еще. Живые. В груди у Ульянки тоже похолодело. Странно это.

Она вышла во двор. Все вокруг расплывалось, казалось зыбким в предрассветных сумерках и тумане. Ульянка прошлась возле окна. Чисто. Никаких следов. Да что за шутки такие?

– Кто здесь? Покажись! – крикнула она в туман. Но негромко, чтобы не разбудить домашних.

Никто не отозвался. Лишь вдалеке зашумели деревья и послышался легкий переливчатый смех – как будто детский. Или померещилось? Спросонья и не такое померещится. Но руки и спина все равно вмиг покрылись гусиной кожей. Или просто утро холодное выдалось?

Цветы она бросила в навозную кучу и пару раз для верности ткнула лопатой, закапывая.

– Ульяна! – в дверях показалась встревоженная мать с небольшой корзинкой. – На-кось, собери пяток яиц да сбегай отнеси Ханифе. А взамен травок у ней возьми, тех, которые от горячки.

– Случилось чего?

– Младший что-то горит весь. Простыл что ли? Когда успел? Беги, не мешкай.

Ульянка метнулась в хлев, где вытащила из-под куриц теплые яйца и побежала в сторону бабкиного дома. Утро раннее, но и она встает до зари, уже не спит поди. Так и оказалось. Ханифа, сгорбившись над грядкой, выпалывала сорняки. А увидев Ульянку, неспешно разогнулась, держась за поясницу, обмотанную теплым платком. Вечно так: всех лечит, а до себя руки не доходят.

– Бабушка Ханифа! – Ульяна помахала корзинкой. – Мамка за травками прислала, у младшего горячка.

– Ну, пойдем, соберем, – кивнула та. – Яйца тут оставь, в сенях. Сильная горячка-то?

– Не знаю, я спросить не успела.

– Вечно торопишься, – проворчала Ханифа, но беззлобно. – Сядь вон на лавку, пока соберу.

Ульянка присела и с интересом начала оглядываться вокруг. Бывала она здесь нечасто, и каждый раз удивлялась, как Ханифа не путается в своих запасах. Самую большую стену занимали полки с горшками и мешочками, везде были развешаны пучки сухой травы. Некоторые из растений Ульянка опознала сразу – зверобой, душицу, смородину. А иные смотрелись совсем странными и неведомыми. И все равно пахло тут очень хорошо – как на лугу в жаркий день.

Ханифа, несмотря на малый рост, безошибочно тянулась за нужным горшком, отщипывала листочки и цветы и даже ловко забиралась на табуретку, чтобы добраться до верхних