Первый Выбор - Канира Страница 63

— Недопонимании? — он рассмеялся, но смех прозвучал зловеще. — Михаил, Она пыталась поглотить весь Рай, когда пыталась вырваться в первый раз!

— Потому что не понимала, что это такое! — воскликнул я не понимая, почему тот видит только одну грань. — Для Неё Творение было чем-то чуждым, созданным без Её участия. Но теперь, когда Она изучила его, когда поняла…

— Поняла, что? — Разрушение сделал шаг ко мне, и асфальт под его ногами начал трескаться. — Как это уничтожить более эффективно?

— Как это сохранить!

Слова вырвались из меня прежде, чем я смог их обдумать. Но, произнеся их, я понял, что это правда. В глубине души я чувствовал: Мать не хотела разрушать Творение. Она хотела понять его, стать его частью.

Разрушение остановился, его глаза расширились от удивления:

— Ты защищаешь Её.

— Я пытаюсь понять Её, — поправил его.

— Это одно и то же, — он покачал головой. — Михаил, Она очаровала тебя. Как делала это с тысячами других существ на протяжении эонов. Это одна из Её способностей — заставлять других видеть в Ней то, что они хотят видеть.

— Это неправда, — сказал я, но в голосе прозвучала неуверенность. В мыслях пронеслись сомнение.

А что, если это правда? Что, если моё восприятие Матери было искажено Её влиянием? В конце концов, Она была древнее меня, могущественнее, хитрее. Если кто-то и мог манипулировать даже Архангелом…

Но нет. Я помнил наш разговор, помнил искренность в Её голосе, когда Она говорила о желании понять связи между созданиями. Это не могло быть притворством.

Или могло?

— Я вижу сомнения в твоих глазах, — сказал Разрушение мягче. — Это хорошо. Значит, Её влияние ещё не полное.

— Хватит, — я поднял руку, останавливая его. — Даже если ты прав… даже если Мать действительно планирует что-то ужасное… я не могу поднять руку на Неё.

— Почему?

— Потому что это неправильно, — ответ прозвучал просто и окончательно. — Потому что Она — Мать. В самом прямом смысле этого слова. И дети не убивают своих родителей, как бы те ни заблуждались.

Разрушение долго смотрел на меня, потом медленно кивнул:

— Значит, ты не поможешь мне.

— Нет.

— Даже если это означает конец всего?

— Даже тогда.

Он отвернулся от меня, его плечи поникли. В его позе было что-то печальное — древнее существо, которое видело конец бесчисленных миров, стоящее перед лицом самого абсолютного конца из всех возможных.

— Тогда мне придётся действовать одному, — сказал он тихо.

— Разрушение…

— Нет, — он поднял руку, не оборачиваясь. — Всё сказано. Ты сделал свой выбор, я — свой.

Он начал растворяться, его фигура становилась всё менее чёткой. Но в последний момент остановился:

— Михаил, когда всё закончится… когда Творение исчезнет в первобытной Тьме… помни: я пытался это предотвратить.

И он исчез, оставив меня одного на ветреной крыше московского небоскрёба.

Я остался стоять там долго, глядя на огни города и размышляя о его словах. Был ли он прав? Действительно ли Мать планировала уничтожение всего? Или Разрушение, в силу своей природы, просто не мог поверить в возможность созидания?

Вопросы кружились в моей голове, не находя ответов. Единственное, что я знал наверняка — я не мог поднять оружие против Матери. Не после того, как видел Её глаза, полные древней печали и жажды понимания.

Но если Разрушение был прав…

Если Она действительно готовилась пересоздать Творение по собственному образцу…

Внезапно воздух рядом со мной словно разорвался, и из золотого разлома в реальности появился Люцифер. Мой брат выглядел так же безупречно, как всегда — чёрные волосы, идеальные черты лица, костюм, который стоил больше, чем иные дома. Но в его обычно спокойных глазах я увидел что-то новое — беспокойство.

— Привет, — поприветствовал он с той фирменной ухмылкой, которая могла очаровать святых и разозлить демонов. — У вас тут мальчишник?

Его взгляд метнулся туда, где только что стоял Разрушение, потом вернулся ко мне.

— Позволь догадаться — наш общий знакомый пытался завербовать тебя в свой крестовый поход против Матери?

— Ты слышал наш разговор? — спросил я.

— Трудно было не услышать, — Люцифер подошёл к парапету и небрежно облокотился на него смотря на меня. — Весь Рай содрогался от ваших эмоций. Даже в моём клубе стаканы начали звенеть.

Он усмехнулся, смотря прямо мне в глаза.

— Так что, братец, собираешься ли ты спасать мир от большой плохой Мамочки?

В его тоне была издёвка, но я знал Люцифера достаточно хорошо, чтобы различить напряжение под маской беззаботности.

— А ты? — спросил в ответ.

— Я? — он рассмеялся, но смех прозвучал немного натянуто. — Дорогой брат, я же помнишь покинул семейный бизнес давным-давно. Судьбы Творение меня больше не касаются.

— Но касается судьба твоих подданных, — возразил я. — Что станет с твоим царством, если Мать решит вернуть всё к изначальному состоянию?

Улыбка медленно сошла с лица Люцифера. На мгновение — всего на мгновение — я увидел под маской циничного правителя того ангела, которым он был когда-то. Того, кто восстал не из злобы, а из любви к свободе.

— Ты прав, — сказал он тихо. — Моё царство, мои подданные… всё, что я создал за миллионы лет… всё это может исчезнуть.

Он бы мог обмануть любого, но не меня. Он играл, показывал беспокойства там где его нет. Его волновало другое, но я не мог понять что. Выпрямившись, воздух вокруг него начал мерцать от исходящей силы:

— Поэтому я здесь, Михаил. Чтобы убедиться, что этого не произойдёт.

— И что ты предлагаешь?

— То же, что и Разрушение. Остановить Её. Любой ценой.

Я почувствовал, как моё сердце сжалось. Не Люцифер. Только не он.

— Ты не понимаешь, — начал я. — Мать не…

— Не что? — перебил он, и в его голосе появились знакомые нотки. — Не опасна? Михаил, я чувствую Её влияние каждую секунду. Реальность размягчается, законы нарушаются, хаос просачивается в упорядоченные миры.

Он сделал шаг ко мне:

— Ещё несколько недель такого, и различие между Раем, Адом и смертным миром просто исчезнет. Всё сольётся в один гигантский котёл первобытного хаоса.

— Может быть, это и к лучшему, — сказал я, сам удивляясь своим словам.

— К лучшему? — Люцифер остановился, его глаза сузились. — Михаил, ты серьёзно?

— Может быть, разделение было ошибкой, — продолжал я, понимая,