Урманов дар - Женя Гравис Страница 12

Она перевела дыхание. По-прежнему слегка знобило. Никак от Емельки хворь прихватила?

Со стороны печки в ее сторону вдруг двинулась тень.

– Матушка? – прошептала Ульянка. – Я кричала, да?

Мать кивнула и подошла ближе. Ульянке спросонья показалось, что выглядит она ниже и толще обычного, а на голове у нее какая-то странная шапка. Матушка подошла совсем рядом, опустила голову вниз, так что волосы почти закрыли лицо. И стояла молча, тихо покачиваясь.

– Мне сон плохой приснился – сказала Ульянка.

Матушка снова кивнула и вдруг навалилась всем телом на одеяло, а руки потянула к Ульянкиному горлу. Руки были твердые и цепкие – что сухие ветки. А грудь сдавило так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Ма… а-а-а… – Ульянка хрипела, пытаясь оторвать жесткие пальцы от своей шеи.

Без толку. Перед глазами все плыло и раздваивалось, руки-ноги онемели, а тень все душила и душила… «Вот и конец», – падая в темноту, подумала Ульянка…

…и снова проснулась.

Пробуждение на этот раз было еще кошмарнее, чем предыдущее, несмотря на ясное утро. Ульянка поняла это, приоткрыв веки. И сейчас лежала, зажмурившись и все еще ощущая железную хватку на шее.

– Ульяна! Вставай! Ты петухов не слышала что ли?

Ульянка открыла глаза, увидела нависшую над собой матушкину фигуру, заорала и слетела с лавки на пол. Завернулась в одеяло и прижалась к стене, поджав ноги.

– Ты чего орешь как оглашенная? Младших перебудила.

С печки раздался дружный рев.

– С-с-с… – мелко стуча зубами, выдохнула Ульянка. – С-сон плохой.

– А кричать-то зачем? Со всеми бывает. В церковь сходим сегодня. Вставай.

И матушка, развернувшись, пошла успокаивать младших. Ульянка проводила ее недоверчивым взглядом. Нет, эта была настоящая. Кажется. Душить точно не собиралась. И все равно Ульянка посматривала на нее с некоторой опаской.

День обещался быть хороший, солнечный. Ну, теперь-то она точно проснулась?

Суматоха привычных утренних хлопот сгладила все ночные кошмары. И все же Ульянка каждый раз невольно вздрагивала от посторонних звуков. Все казалось, что сейчас мир подернется туманной дымкой и растает, и все окружающее – знакомый двор, спящий под яблоней Рыжий, бегающие по грядкам брат с сестрой, крики петухов, звон коровьих колокольчиков, затихающий вдали – все это растворится как морок.

Успокоилась Ульянка только к завтраку. Накрыла на стол, уселась на свое место. Это, наверное, Полуночница шалит на полную луну. И помощник ее Баюн. Или вот, как бабка Ханифа сказывала – в их народе есть такая нечисть Бичура. Навроде домового – обычно добрая, но может вдруг и озлиться. И тогда душить начнет во сне. Выходит, к ней утром Бичура и приходила. Под видом матушки.

Матушка ела и на Ульянку с беспокойством поглядывала. И кормила Емельку с ложки. Тот уже выглядел лучше, но все еще был бледен. Ульянка улыбнулась, зачерпнула ячневой каши. И застыла.

Каша в ложке была склизкая, зеленая, покрытая пуховой плесенью. А в тарелке по бледным плесневым холмам резво бегали маленькие жучки и шевелились какие-то личинки.

Ульянка бросила ложку и с отвращением отодвинула тарелку от себя:

– Нельзя это есть! Еда пропала.

Отец нахмурился:

– Не глупи, дочь. Что тебе в голову ударило? Еда как еда.

И отправил полную ложку мерзкой гнилой каши в рот. По усам у отца пробежала мелкая букашка. Он ее не заметил.

Матушка смотрела на Ульянку с укором. И совала Емельке в рот ту же плесневую дрянь. Он ел жадно и с аппетитом.

– Вы разве не видите? – чуть не плача, спросила Ульянка.

– Мы все видим, – улыбнулась младшая Варька. – Ешь, а то не вырастешь.

Ульянка зажала рот рукой и перевела взгляд на стол. Там, на ее глазах, свежий каравай покрылся мелкими черными точками и стал опадать и скукоживаться. Пучок петрушки поник, увял и оброс белым пухом. Огурцы сморщивались и растекались желтыми лужами…

Домочадцы вдруг разом уставились на Ульянку и сказали хором:

– Ешь!

Она выскочила из-за стола, уронив табурет и борясь с тошнотой и ужасом. Выбежала на крыльцо, обняла столб, чтобы не упасть.

«Сон, это снова сон, – твердила про себя Ульянка. – это все морок, ненастоящее. Проснуться, надо проснуться».

Она изо всех сил обхватила столб руками…

…и проснулась в четвертый раз.

«Боженька, миленький, чем я тебя прогневала?», – Ульянка скорчилась на лавке, завернувшись в одеяло, рыдая и страшась выпростать даже одну ногу, а тем более открыть глаза.

Что на этот раз будет? Какое мучение? За что это все?

В доме было тихо. Очень тихо. Ульянка осторожно приоткрыла один глаз. В избе никого не было. Печь холодная и пустая. И с улицы никаких голосов не доносится.

Она вышла во двор. Ни души. Ни родителей, ни младших. Ни Рыжего. Неужто снова морок? Ульянка дошла до калитки, приоткрыла. В соседних домах тоже все как вымерло. Ни разговоров, ни лая собачьего, ни птичьего кудахтанья… Лишь откуда-то издали доносится едва слышно музыка. Ульянка прислушалась. Точно играет где-то. Возле церкви и дома старосты.

Она добежала туда в миг и поначалу даже облегченно выдохнула. Вся деревня Кологреевка была тут. Никак праздник случился? Музыканты наигрывали что-то веселое, плясовое. И танцы в центре маленькой площади перед церковью тоже были. Ульянка мельком разглядела среди плясунов знакомые лица подруг и парней, увидела в толпе неподалеку и матушку с отцом и младшими. И немного озлилась даже. Почему же ее не разбудили и не позвали?

Подошла ближе послушать и посмотреть.

Плясала молодежь задорно, бодро. Аленка лихо плечами поводила, трясла широкими рукавами, вокруг нее вился, притопывая, белокурый Степка, сыен мельника. Лебедушками проплыли мимо Любава с Веськой и Милкой. Даже Данька где-то сбоку пытался коленца выделывать – неловко, но старательно. Да только радости на лицах особой не было.

Ульянка нахмурилась. К музыкантам подалась. Эти тоже были свои, местные. На всех праздниках играли. И сейчас наяривали разудалую «Эх, над речкой-реченькой…». Под такую смеяться надо и подпевать. Никто не подпевал. И присмотревшись, Ульянка поняла, почему.

Старый Златан, гусляр, перебирал струны с застывшим лицом – и с пальцев его каждый раз срывались крохотные красные капли, россыпью орошая штаны и рубаху. Он не обращал на это никакого внимания. Только в глазах застыла мука, а пальцы двигались и двигались как заведенные… Авдейка с рожком лицо имел синюшное, а губы у него потрескались, но он дул и дул, выводя знакомую мелодию, как будто не в силах был остановиться. И даже могучий Лука с деревянными ложками бил и