Генри Бейтс - Натуралист на Амазонке Страница 88

Теперь мы достигли крайнего пункта, до которого могут доходить большие суда — расстояние от устья реки, по приблизительному расчету, немногим больше 70 миль. Я счел за лучшее послать теперь вперед в монтарии с Жуаном Араку Жозе и одного из матросов, а самому остаться с кубертой и со вторым нашим матросом для сбора коллекций в окрестном лесу. Мы провели здесь четыре дня; одна из лодок каждый вечер возвращалась с верховьев реки с дневной добычей моих охотников. Я получил шесть хороших экземпляров гиацинтового ара, а также ряд мелких птиц, новый для меня вид гуарибы, или обезьяны-ревуна, и двух крупных ящериц. Гуариба был старый самец с сильно вытершейся на седалище и груди шерстью и большими опухолями на теле, вызванными личинками овода (Oestrus). Спина и хвост были красновато-бурого цвета, конечности и нижняя часть туловища — черного. Мои люди поднялись до второго водопада, вышиной в несколько футов, расположенного миль за 15 от нашей якорной стоянки. Когда они встретили ара, птицы, разбившись на маленькие стаи, объедали плоды пальмы тукума (Astrocaryutntucuma), кроша чрезвычайно твердые орехи своими мощными клювами. Зоб у всех экземпляров оказался наполненным кислой массой, в которую были превращены твердые, как камень, плоды. На снятие шкурки с каждой птицы я тратил три часа, так что этими и другими образцами я занимался каждый вечер до полуночи после целого дня утомительной охоты; работал я на крыше своей каюты при свете фонаря. Место, где стояла на якоре куберта, представляло собою маленькую каменистую гавань с песчаным пляжем, отлого поднимающимся к лесу, где находились развалины индейской малоки и большая плантация, заросшая сорняками. Бухта изобиловала рыбами, следить за движениями которых в глубокой прозрачной воде было весьма занятно. Всего больше тут было пираний. Один вид неизменно быстрее всех хватал кусочки мяса, которые я. бросал в воду; длина рыб в зависимости от возраста колебалась от 2 до 6 дюймов, но их легко было распознать по черному пятну у основания хвоста. Когда я ничего не давал этим рыбкам, их виднелось там да сям совсем немного, но головы у всех были повернуты в одну сторону в выжидательной позе; зато как только с челна падал какой-нибудь отброс, вода темнела от стай, которые мгновенно устремлялись к месту падения. Не успевшие схватить кусочек сражались с теми, кому больше повезло, и многие ухитрялись утаскивать вожделенные крохи изо рта у других. Когда в воздухе у поверхности воды пролетала пчела или муха, рыбки одновременно устремлялись в ее сторону, точно от удара электрическим током. Иногда приближалась крупная рыба, и тут стая пираний поднимала тревогу и исчезала из виду.

Однажды мимо не спеша проплыл небольшой косяк красивой рыбы с черной полоской по бокам (Mesonautainsignis, Giinther) — туземцы называют эту рыбу акара-бандейра, и то было прелестное зрелище. В другой раз среди множества мелкой рыбешки проплыли небольшие стаи рыб-игл, угревидных животных с чрезвычайно длинными и тонкими зубчатыми челюстями, а за ними, медленно извиваясь, прошли одна за другой рыбы своеобразной формы под названием сарапо. На удочку с наживкой из кусочков банана мы поймали несколько куримата (Anodusamasonutn), восхитительных рыб, которых после тукунаре и пескады всех выше ценят туземцы. Куримата предпочитала как будто середину реки, где вода волновалась под маленьким водопадом.

Рис. Акара (Mesonauta insignis)

Рис. Игла-рыба (Hemaraphus)

Погода теперь установилась сухая; вода в реке быстро спадала — на 6 дюймов за сутки. Лишь в этом глухом и уединенном месте я в первый и чуть ли не единственный раз услышал тот гул жизни на закате, который описывает Гумбольдт, наблюдавший его у истоков Ориноко; на берегах больших рек он не наблюдался. Животные начали издавать звуки, как только солнце после дневного зноя опустилось за деревья, оставив наверху ярко-синие небеса. Две стаи обезьян-ревунов — одна у самой нашей лодки, другая на расстоянии около фурлонга — наполнили гулкие леса своим унылым воем. Начали пролетать стаи попугаев, в том числе гиацинтовые ара, которых мы искали; разнообразное карканье и вопли различных видов звучали ужасным диссонансом. К этим звукам присоединились песни диковинных цикад; один крупный вид цикад сидел высоко на деревьях вокруг нашей маленькой гавани, поднимая самый пронзительный стрекот, который начинался с неприятного дребезжащего тона, обычного для этой группы насекомых, быстро становился все пронзительнее и пронзительнее и, наконец, обрывался протяжным громким звуком, напоминающим свист пара, выпускаемого паровозом. С полдюжины этих удивительных музыкантов играли немалую роль в вечернем концерте. Я уже слышал цикад этого вида раньше, в Пара, но там они встречались очень редко; здесь же мы добыли один экземпляр для моей коллекции, удачно швырнув камень. Рев зверей, птиц и насекомых продолжался совсем недолго; небо быстро потеряло яркую окраску, и наступила ночь. Тогда подняли свой крик лягушки: квак-квак, драм-драм, ху-ху, — и их однообразные крики, поддерживаемые унылыми козодоями, звучали до глубокой ночи.

Мои люди встретили на берегах реки ягуара и черного титра[31]; не меньшего страху нагнали на них парарауате, и, когда они на четвертый день вернулись, мне не удалось убедить их предпринять еще одну поездку. Вечером 26 августа мы начали спускаться вниз по реке. Ночью лес и реку снова окутал туман, и перед восходом солнца стало совсем холодно. От водопада до дома Жуана Араку река течет быстро, и, помогая течению веслами, мы покрыли это расстояние за 17 часов.

21 сентября. В 5 часов пополудни мы вышли из тесной и душной лощины, по которой течет Купари, в широкий Тапажос и снова вздохнули свободно. Как наслаждался я после столь долгого пребывания в теснине обширным видом на гористые берега, серую даль, темную воду, волнуемую свежим ветром! Жара, москиты, скудная и скверная пища, тяжкий труд и тревога сильно отразились на состоянии моего здоровья, и теперь я стремился как можно скорее вернуться в Сантарен.

Когда мы зашли в Авейрус погрузить кое-какие ящики, оставленные там мной, и свести счеты с капитаном Антониу, оказалось, что почти все население страдает лихорадкой и рвотой, от которых не помогали гомеопатические пилюли падри [священника]. На Тапажосе в продолжение ряда последних лет почти не бывало эпидемий, хотя в прошлом это была очень нездоровая река. Теперь как будто вернулись времена болезней; год, последовавший за моим посещением, (1853) был самым губительным изо всех, какие переживала эта часть страны. Вспыхнул сыпной тиф, поражавший людей всех рас без различия. В Сантарен пришли самые печальные сведения: мои друзья на Купари пострадали особенно сильно. Жуан Араку и вся его семья пали жертвой эпидемии, выздоровела только жена; умерли также мой друг Антониу Малагейта и много народа в селении мундуруку.