Вячеслав Пальман - По следам дикого зубра Страница 74

Утром 22 июля казаки потянулись на учебный плац. С конями, с зачехленными винтовками, с полными сумами. Съезжались из лесных хуторов и ближних поселков. Их провожали целыми семьями.

Андрей Зарецкий, с лицом побледневшим и строгим, застегивал походные сумы. Отец помогал ему. Руки старого воина дрожали. В широко раскрытых глазах притихшего Мишаньки застыл непроходящий страх.

— Что же теперь? — шептала Данута.

Андрей молчал. Мысли мешались, путались. Сынок. Данута, Кухаревич, зубры, лесные тропы, старые родители. Телеусов, снова зубры — дело его жизни. Как же они без него? Что будет с ними? Почти все егеря уходили на войну. Впрочем, уходили и охотники, еще недавно бродившие по следам зубров. Может быть, это благо, когда меньше винтовок в станицах? О господи, благо! Война — благо?.. А надеяться надо. Без надежды нельзя.

Прощание было тяжелым. В последнюю минуту мама и Данута подсадили в седло к Андрею Мишаньку. Глаза его блестели от слез. Понимал…

Раздалась команда. Сотня пошла в Лабинск.

В первом ряду негромкий, дрожащий голос вдруг запел:

Тает, тает сизый дым, ты прощай, станица!Мы тебя не постыдим, будем лихо биться!

Сотня голосов сразу подхватила, словно только и ждала запева, чтобы утопить в песне и щемящую жалость, и боль, и тяжелую, чугунную неизвестность:

…Э-эх, зудит моя рука, — будет с немцем рубка,Помолись за казака, белая голубка!

Андрей оглянулся. Данута стояла, прижав ладони к лицу.

Вторая сотня, взявшая рысью с места, догоняла их.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

КНИГА В СИНЕМ ПЕРЕПЛЕТЕ

ИЗ ВОЕННЫХ ДНЕВНИКОВ ЗАРЕЦКОГО

Запись первая

Бои в Восточной Пруссии. Ранение Телеусова. Письма Дануты и Шапошникова. Вести об Улагае. В тылу врага. Беловежская пуща. Дорога к фронту.

Серое, ровнехонькое, как бесконечный мазок, небо. Солнце только угадывается за толстыми, низкими облаками. Влажный, слишком резкий для августа ветер. Не просохшие после дождя желтые чавкающие дороги. Мелкий лес, вересковая заросль, за ней — болото и свинцовотусклая, взлохмаченная ветром вода в озерах. На пригорке вдали — черный сосновый бор. Угрюмый, сумеречный пейзаж, особенно непривычный для людей с яркого юга.

Казаки всматриваются в неясные дали, хмурятся, вздыхают и, чтобы не дать разыграться тоске, берутся за работу: откуда-то приволокли крестьянские косы и принялись валить траву на полянах. Другие пилят ольху и укладывают накат над землянками. Их наскоро вырыли на западном склоне сухого холма. Работа идет в молчании, но дружно. В трехстах шагах на лесной поляне фыркают кони, хрустят сочной травой. Там наш ближний тыл.

Все егеря в моей сотне — Телеусов, Кожевников, Власенко, Лихолетов, Щербаков. Нет с нами только Христофора Георгиевича Шапошникова. Его оставили в Майкопе, чтобы вскорости отправить в Кавказскую армию к турецкой границе. Через день прибыл отставший в пути урядник Павлов с земляками. И тут же исчез Семен Чебурнов. Не понравилось. Узнал, что есаул Керим Улагай находится при штабе командира конного корпуса Хана Нахичеванского, сумел послать о себе весточку и тотчас был отозван. Никто по этому поводу особенно не тужил. Телеусов даже перекрестился: одним вражиной меньше. И то правда. Все остальные псебайцы дружны и готовы постоять друг за друга.

Уже известно, что мы приданы пехотной дивизии в качестве летучей конной разведки. У нас пулемет на двух вьюках и сто сорок сабель. К боям и разведке готовы.

Стоим мы у самой границы с Восточной Пруссией, на выступе против немецкого города Гольдапа. До него шесть верст. За нашей спиной расположилась масса пехоты, по сторонам — ее боевое охранение. Два дня назад наш разъезд ходил на ту сторону и без потерь приволок двух пленных, саксонских кавалеристов. Я их допрашивал. Рассказали, что против нас стоит 8-я немецкая армия, а сами они в составе конной дивизии только что прибыли из Бельгии, уже занятой немцами. После этого мы срочно отправили пленных в штаб 1-й армии генерала Ренненкампфа.

Назавтра у меня уже другой приказ: разведать артиллерию перед фронтом, найти и обозначить удобные переправы среди бесчисленных озер, болот и каналов.

Ждем ночи. Решаем идти спешенными группами по восемь-десять человек. Коней поведут сзади на случай срочной необходимости.

В общем, война для нас началась сразу же, как только прибыли. Похоже, что уже не осталось винтовки, из которой не успели выстрелить. Но шашки из ножен не вытаскивали, в атаку пока не ходили. Чувствовалось высокое напряжение духа. Настроение приподнятое. Поговаривали о наступлении. Армия уверена в скорой победе.

Судьбе оказалось угодно подкрепить тогда же это высокое настроение новым боевым успехом. Мы нащупали переправы, обозначенные самими немцами, видимо, для атаки с их стороны. Теперь очень важно, кто прежде сумеет воспользоваться этими немногими переправами в топях и озерах. Артиллерии впереди у противника не оказалось. Свои пушки они спрятали за укрытиями с легко угадываемой целью: при надобности выкатывать их на открытые позиции и бить шрапнелью по нашим. Все эти сведения разведки тут же стали известными в штабах. Постреляв совсем немного, мы вернулись на свои позиции.

И вот — началось.

Опередив намерения немцев, русская пехота неслышно обтекла нас с двух сторон и пошла в атаку, выставив тучу штыков. Пушки ударили по окопам и ближним тылам немцев. Серый рассвет окутался дымом. Справа, слева, впереди слышалась частая стрельба, крики, какой-то грохот. Все покрывал басовитый гул орудий.

Наша сотня в полной готовности стояла на опушке леса. Кони нетерпеливо переступали, грызли удила. Многие казаки мелко и часто крестились. Первое серьезное дело. Что ожидало нас?

Прошел час, второй. Судя по удаляющимся звукам, атака удалась. Бой уходил все дальше на запад.

Прискакал вестовой с приказом: пробираться южнее Гольдапа и оседлать вместе со всей прибывающей кавдивизией дорогу на Ангенбург, куда теперь отходят немцы.

Раздалась команда: «По коням!» Я оставил у холма только троих, чтобы указать путь другим сотням. Псебайцы лавиной пошли на запад.

Этот и последующие дни были триумфальными. Мы первыми ворвались в Ангенбург. Сеча оказалась яростной, пруссаки дрались отчаянно, но подоспевшая пехота штыками опрокинула обороняющихся и отбросила за систему каналов, соединяющих Мазурские болота. Казаки взяли более двухсот пленных, в касках с острием на маковке, в новеньких шинелях.

Получив похвалу от командования и право на однодневный отдых, сотня организовала бивуак уже на вражеской земле. Мы горестно и торжественно похоронили шестерых товарищей. Раненых оказалось до сорока, но в лазарет увезли только четырнадцать. И среди них Алексея Власовича. Не повезло ему в этом бою: пика немецкого драгуна порвала егерю бедро, но Телеусов, храбрый человек, успел в упор пристрелить обидчика. Уезжая, он плакал, и я затрудняюсь сказать, отчего: от страха за свою жизнь или от запоздалой жалости к убитому. К войне надо привыкать, не всем удается это без боли. Первый человек, которого он лишил жизни…