Марк Гроссман - Веселое горе — любовь. Страница 143

Кинув взгляд на отца Иоанна — «совсем охмелел попик!» — Гриша подошел к кителю, ощупал внутренние карманы: «Может, важные бумаги какие-нибудь в карманах?» — и устало вздохнул: карманы были пусты.

Китель покосился на палочке, и Зимних решил его поправить, чтобы не вызвать подозрений у осторожного сотника. Сняв палочку с одеждой, Зимних непроизвольно вздрогнул. На стене, под кителем висел планшет с картой. Через прозрачную боковинку сумки мутно виднелись цветные линии карты.

— Праведных же души в руце божией, и не прикоснется их мука, — внезапно забормотал поп, поворачиваясь на спину. — Ух, дьявол, печет как...

— Чтоб тебя!.. — тихонько выругался Зимних и поспешил в сени. Нашел там кадку с водой, зачерпнул пол-ковша и понес попу.

— Пейте, пожалуйста, отец Иоанн, — уговаривал он священника. Тот мотал головой и бессмысленно мычал.

Гриша насильно напоил пьяненького студеной водой, расстегнул ему рубаху и укрыл одеялом.

Попу, видно, стало легче, и он уснул.

Гриша быстро вышел в сени, прислушался: тихо. Вернулся в боковушку. Снял сумку с гвоздика, сел на табуретку у кровати, положил планшет себе на колени.

Зимних не собирался снимать копию с карты. Это было не только рискованно, но и не нужно. Он опустил голову, вцепился взглядом в линии и значки карты и точно заснул с открытыми глазами.

Запоминать условные знаки было трудно: приходилось все время прислушиваться к звукам в горнице и в сенях.

Но все было тихо. Зимних не отрываясь глядел на ромбики, кресты и квадратики, нанесенные цветными карандашами на лист.

Прошло десять минут, двадцать, полчаса. Глаза уже стало резать от напряжения, когда Зимних понял, что запомнил все, что нанес Миробицкий на карту.

Снял китель со стены, повесил планшет на гвоздик, и снова вернул одежду на место.

Насти все не было. Зимних вышел в горницу и стал сворачивать пальцами одной левой руки цигарку.

Наконец вошла Калугина.

— Ты не серчай, — сказала она, краснея. — Достирать я хотела и потом уже посидеть с тобой маленько.

— Я пойду, — мрачновато отозвался Гриша. — Сколько времени истратил впустую.

— Нет, ты посиди, — попросила Калугина. — Теперь уже скоро, видать.

«Штаб голубой армии» вернулся в Шеломенцеву к самому вечеру.

Миробицкий, войдя в горницу, ястребом поглядел на Гришку, бросил шинель в угол, кивнул Насте:

— Дай воды. Умоюсь.

Они вышли в сени, к умывальничку, и Зимних слышал, как Настя говорила:

— Вы бы отдохнули, Дементий Лукич. Ведь захвораете так.

— Потом отдохну, — отозвался с досадой сотник. — На то ночь есть.

Войдя в горницу и вытирая руки чистым полотенцем, спросил у Гришки:

— Что надо?

— Пустите, ваше благородие, в Селезян, — сказал Зимних, вставая, — Девка у меня там. Повидаться охота.

— А ты — лихой малый! — усмехнулся Миробицкий. — Когда успел?

— Вас искал — в Селезяне останавливался. Ночевал там, стало быть.

— Обойдешься! — отказал сотник.

— От меня сейчас проку мало, — кивнул Гришка на руку. — Так что не откажите, ваше благородие.

— Пустите его, Дементий Лукич, — вежливо вмешалась Настя. — Они же давно не виделись.

— Обойдется, — повторил сотник.

Две пары холодных голубых глаз на одно мгновение скрестились.

— Ладно, — внезапно сказал сотник. — Поезжай, черт с тобой. Узнаешь заодно, как там? Настя, крикни Прохора Зотыча.

Калугина ушла во двор и вскоре вернулась с хозяином заимки.

Миробицкий подошел к рослому старику, сказал сухо:

— Поедешь с Ческидовым в Селезян. Коли не вернешься или вернешься один — сожгу дом. Понял?

Старик кивнул головой:

— Как не понять, ваше благородие.

Первую половину дороги ехали молча. Шеломенцев курил цигарку, зажатую в огромном кулаке, хмуро поглядывал на спутника.

Потом не выдержал:

— И чего тебе, дураку, при мамке не сидится? Иль не жаль ее?

— Невозможно! — сухо отозвался Гриша. — Нельзя, дядя Прохор. Россия погибнет.

— Россия! Жила она народом во-он сколько и до конца ей износу не будет.

— Темный вы, Прохор Зотыч. Никакого политического взгляда на данный момент.

Шеломенцев покосился на Гришу, но промолчал. Некоторое время ехал молча, вдруг остановил коня и, сворачивая новую цигарку, заметил с усмешкой:

— Прям, как дуга, ты, парень — сдается мне.

Зимних спросил холодно:

— Это отчего же, дядя Прохор?

— Да как тебе сказать?.. — не меняя насмешливого тона, ответил Шеломенцев. — Вроде бы и богу молишься, и черту не грубишь.

Закурил, тронул коня.

— Однако кто тебя знает?.. В чужую душу не влезешь...

— Мутно вы говорите, — махнул рукой Гриша. — Неинтересно мне.

Подумал не столько со страхом, сколько с раздражением:

«Неужто перехватил я? Или просто догадывается Прохор Зотыч?».

Вслух сказал:

— Старый вы человек, и не буду я говорить обидные слова.

— А ты говори. Я всякое в жизни слышал.

— Ладно. Чего нам грызться? — примирительно сказал Гриша. — Знакомые в Селезяне есть у вас?

— У меня там все знакомые. К кому едешь?

— К девке.

— А кто она, позволь спросить, твоя зазноба?

— Не скажу — отобьешь еще! — засмеялся Гришка.

— У нее остановишься? — не обращая внимания на глупую шутку, спросил старик.

— Не, у дружка.

— Кто же дружок?

— Вы его, чай, не знаете.

— Скажешь, так буду знать.

Зимних колебался одно мгновение. Скрывать фамилию Петьки не имело смысла. Помня об угрозе Миробицкого, Шеломенцев, надо полагать, теперь не оставит Гришу без досмотра ни на одну минуту.

— Петька Ярушников.

Прохор Зотыч впервые за всю дорогу пристально поглядел на спутника, и в глазах старика мелькнули интерес и любопытство. Но он ничего не сказал.

— У него и остановимся, — с хорошо подчеркнутым безразличием объявил Зимних.

— Ты останавливайся, а мне там делать нечего. У меня свои дела.

Теперь уже Зимних с удивлением взглянул на Шеломенцева.

— А ежели я утеку, дядя Прохор? Ведь дом спалят.

— Ну, значит, без дома жить буду.

При въезде в станицу старик остановил коня:

— Утром, о третьих петухах, съедемся. На околице.

И, не оборачиваясь к Грише, отпустил поводья.

Петька Ярушников, как и в первый раз, шумно обрадовался появлению товарища.

— Гриша! — воскликнул он, хватая приятеля за руку. — Живой и здоровый?

— А что мне сделается?

— Ну, я не знаю что... К стенке тебя, например, поставить могут.

— Мое время еще не наступило, Петька. Пуля для меня еще не произведена.