Томас Бергер - Маленький Большой человек Страница 92

Всякое такое лезло в голову мне и я никак не мог уснуть. Я, может, и решил, как мне быть с Олгой и Гэсом: их надо оставить в покое, а вот как мне быть с самим собой, этого я никак не мог решить. Кровь стучала в висках, потом заныло в паху. В смысле чувство такое, будто там что-то торчит, как сушеное яблоко. Потом до меня дошло, что я хочу женщину, но это желание было не похоже на то что я до сих пор испытывал, особенно здесь, среди Шайенов. Я вам говорил, что из нас двоих горячей была Свет, а не ваш покорный слуга. Так вот на этот раз я сам потянулся к ней, совершенно забыв про её нынешнее состояние.

Я протянул руку и в темноте ощутил сквозь одеяло большой живот. Она проснулась, высунула руку, положила её сверху на мою и говорит:

— Твои слова обидели Вунхэй.

Вунхэй это та сестра, что предложила выменять на мясо своё платье, расшитое бисером. Имя её означает «Та, что обожглась». Ребёнком, может, обожгла палец или ещё чего. Была она очень миловидная и в потомстве Тени самой младшей, на пару лет моложе Света, и очень на неё похожа — и глазами и блестящими волосами, только вот тоненькая, что твой ивовый прутик. И до чего ж она напоминала мне подружку моих юных лет Ничто, до того как та вышла замуж, раздобрела и превратилась в сварливую тетку…

Беднягу Ничто тоже убили при Санд-Крике…

Короче, до сих пор я считал Вунхэй родственницей, говоря по-белому — своячницей, так к ней и относился, как к сестре жены, а шайенских взглядов на этот счёт не принимал. Так вот, когда Свет сказала, что Вунхэй обидели мои слова, она имела в виду моё заявление, что я буду спать только со Светом, а с её сёстрами не буду. Я похлопал Свет по животу и убрал руку. Теперь, как всегда, вся загвоздка состояла в том, чтобы решить, кто же я такой в конце концов — индеец или белый. Если белый — то надо отходить ко сну, а то что Олга превратилась в дикарку, так это её сложности, а не мои. С другой стороны, я начал ощущать какую-то ответственность за сестёр Света: просто содержать их было недостаточно. Это из-за меня они остались старыми девами. Мне надо что-то делать, ведь они славные женщины. Может, я кривлю тут душой, не знаю, решайте сами. Помню только, что затем я встал, прошмыгнул вокруг костра посредине типи к постели Вунхэй и опустился рядом с пей на колени. Тень моя упала на неё, и в полумраке блеснули её глаза.

— Прости за то, что я сказал, — говорю ей.

— Я слышала тебя, — отвечает она и приподнимает с моей стороны шкуры, которыми была укрыта, и я забираюсь под них и прижимаюсь к её тонкому смуглому телу. Она оказалась голая и горячая, и буквально обожгла меня после моей прогулки по холоду без набедренной повязки. Прелесть, а не девушка. Оказалось, она ещё не знала мужчину и являла собой прекрасный образец, той высокой нравственности, что свойственна Шайенкам, но инстинкты у неё были здоровые. Ну, скажу я вам — вот это да! Ей было лет восемнадцать и она оказалась такой податливой и гибкой…

Так вот, не стану гадать сколько времени я выполнял свой семейный долг, долг мужа сестры, но это заняло порядочно времени, и в конце концов Вунхэй, видимо, сочла мои извинения достаточными и уснула в моих объятиях. Вот так! А я вылез, подоткнул её одеяло и испытал неприятное ощущение того, что сквозняк леденит мое хозяйство. Кажется, я дрожал от холода, потому что другая сестра жены, что спала неподалёку, села и поманила меня к себе.

Когда же я подошёл к ней, она шепнула:

— Хочешь, я подложу ещё дров в огонь?

— Нет, не надо, — отвечаю, а у самого зуб на зуб не попадает, потому что из-под одеяла Вунхэй я вылез весь в поту, который теперь прямо на мне превращался в лёд.

— Тогда, — говорит она, — иди лучше сюда, пока не замерз.

Звали её Роющим Медведем, и была она лет на пару старше, чем Солнечный Свет. Ей двадцать три-двадцать четыре. Скуластая очень, и это впечатление она, бывало, усугубляла тем, что носила косички за ушами. Черты лица у неё были резкие, но правильные и была она крепка как кобылица. Лежала она одетой, но пока я добрался до неё, успела задрать подол. Из всех сестёр одна она была ниже меня ростом, но мощная была — ничего не скажешь. Допустив меня на поле брани, она заставила меня биться до победного исхода и при этом пятками так впилась в меня, словно ехала верхом, только вверх ногами — долго ещё потом у меня оставались синяки…

Потом ей захотелось поговорить:

— Я слышала, что белая женщина, которая живет у Младшего Медведя, — уродлива и странно пахнет. Я знала, что она не может быть твоей женой. Только такой трус как он, станет держать такую женщину.

И т. д. и т. п. Да, ехидная она была, эта сестра, но надо вам сказать, что немного злости женщине в постели совсем не помешает. Наоборот, придаст остроты. Это как с лошадьми: самые лучшие боевые кони всегда немного норовисты — потому-то такому и не грозит быть запряжённым в волокушу.

К тому времени, как я оторвался от Роющего Медведя, у меня голова пошла кругом, я словно захмелел, но она, раззадорившись от своих собственных слов, вцепилась в меня и требовала ещё один заезд.

— Не уходи, — прошептала она, — Женщина-Кукуруза слишком устала.

Это относилось к последней сестре, вдове с двумя детьми, которые лежали рядом с ней. Клянусь, о ней я как-то даже до сих пор и не думал. Была она крупнее и полнее своих сестёр, и старше, лет эдак двадцати восьми.

— Я тоже устал, — говорю Роющему Медведю, — и ты, наверное, устала. Лучше спи…

Но когда возвращался на своё место возле Света, чувствовал, что она следит за мной, так что пришлось прилечь ненадолго и притвориться спящим, прежде чем её голова исчезла под одеялами и я смог украдкой встать и пробраться к Женщине-Кукурузе.

Да, я устал и всё тело моё ломило, но покуда оставалась ещё одна сестра, что-то пекло меня и толкало вперёд. Но как бы там ни было, когда я к ней подобрался, Кукуруза спала, и я без церемоний откинул одеяло и юркнул к ней. Она, даже толком не проснувшись, тут же обхватила меня — у неё уже был муж и двое детей, и всё это ей было не в новинку, как для Вунхэй, и не было жаркой битвой, как для Роющего Медведя, а было чем-то простым и нормальным, как глоток воды или кусок пищи. Она была теплой и мягкой, и на такого парня, нервного и тощего, как я, действовала весьма успокаивающе.

Кто из них был лучше? А это уж не вашего ума дело. Может, я и так сказал слишком много, ну да, ладно… Одно поймите: мое поведение в ту ночь по шайенским понятиям совсем не было развратом, а как раз наоборот: все они считались моими жёнами и я выполнял свой долг.

Надо ли говорить, что после выполнения этого долга я едва волочил ноги, зато в душе моей воцарился величайший покой. Мне не спалось по-прежнему, но больше меня не мучили ни горести-печали, ни заботы. Я опять надел набедренную повязку и ноговицы — рубашку я так и не снимал — завернулся в одеяло и вышел на улицу.