Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович Страница 60

   — У всех букеты, у меня одной нет его. Старуха снова выскакивает как словно из земли.

   Букет куплен. Новичок и дама направляются к столикам под деревьями.

   — Чего вы хотите? — спрашивает новичок.

   — Глоток содовой воды.

   — Гарсон!

   Лакей ставит на стол стаканы с несколькими каплями вишневого соку и с особенным эффектом пускает в стаканы струю содовой воды, которая превращает сок в розовую пену.

   Почти в ту же минуту оркестр берет аккорд; дама бросает недопитую пену, схватывает руку кавалера и стремится к танцевальной площадке, снимая дорогой шляпку и мантилью; все это вместе с букетом поручается новичку; благодаря такому маневру новичок оказывается застрахованным своей дамой. Он может вдруг разочароваться, ему может понравиться другая дама, он может натолкнуться на приятелей, которые увлекут его в другую сторону; со шляпкой и мантильей он уже не убежит. Новичок, конечно, и сам далек от подобной мысли; он упоен более чем когда-нибудь; он глаз не сводит с дамы, которая при всяком удобном случае, прыжке и повороте, дарит его то взглядом, то улыбкой. Она делает решительно чудеса; едва отвернулся полицейский, она выкидывает такие хореографические штуки, которые каждый раз вызывают гром рукоплесканий. Аплодисменты окончательно кружат голову новичку. Накидывая мантилью на плечи своей дамы, он не приискивает слов для выражения своего восторга.

   — А еще можно попросить... — говорит она задыхающимся от усталости голосом.

   — Что, еще соды?

   — Нет, вина.

   — Гарсон!

   Горячее красное вино выпито.

   — Хотите пройтись со мной по саду... — предлагает дама.

   — С величайшим удовольствием... Можете ли даже об этом спрашивать?..

   Новичок, у которого при этом зарябило в глазах от счастья, подает руку, и оба отправляются.

   — Итак, я вам нравлюсь... — нежно говорит дама.

   — Вы восхитительны!.. Я в упоенье, в восторге...

   — И вы будете меня любить?..

   — Еще бы... Всю жизнь... Всегда... Сколько угодно...

   У новичка подкосились ноги, он готов упасть к ногам; но дама верно предугадывает его намерение; она ловко подставляет ему щеку.

   — Я хочу убедиться, точно ли вы будете любить меня, — говорит она, поправляя шляпку, — пойдемте к колдунье; это удивительная женщина, она всем здесь предсказывает и всегда говорит правду...

   — Куда же ехать? В Марэ? На конец города? — спрашивает новичок.

   — О, нет, это рядом, в Мабиле... Сюда, — говорит, посмеиваясь, дама, увлекая кавалера в один из отдаленных углов сада, где между кустами устроен грот, завешанный ковром.

   За ковром сидит старая француженка, с тюрбаном на голове и с густо накрашенными бровями, придающими ей восточный вид.

   Перед этим гротом происходят часто самые забавные сцены. Раз я был свидетелем, как один англичанин, желая провести свою даму к колдунье, приподнял ковер, но тотчас же отошел, сказав:

   — Погодите, там уже есть какая-то женщина...

   — Милостивый государь! — воскликнул стоявший тут француз. — Я замечу вам: неучтиво говорить: какая-то.

   — Я сказал: женщина, — заметил англичанин.

   — Еще хуже! Еще невежливее! — подхватил, разгорячаясь, француз. — В гроте жена моя! Прошу вас не осмеливаться ставить здесь всех на одну доску...

   — Я, кажется, нимало не оскорбил вашу жену, назвав ее женщиной.

   — Вы должны сказать: дама, — кричал француз, все более и более хорохорясь.

   — Всякая дама — женщина, сама королева Виктория — женщина...

   — Да что мне ваша королева Виктория!

   — Как вы сказали? — вскричал в свою очередь британец, задетый за живое.

   Сцена кончилась бы, вероятно, трагическим образом, если б в ту же минуту, откуда ни возьмись, не выскочили полицейские. Парижские сержанты полиции — совершенные волшебники; они так славно предугадывают, когда в них нуждаются, и являются всегда самым неожиданным образом; впрочем, это волшебники снисходительные и учтивые — чуть ли не самые учтивые люди Парижа, не в укор будет сказано учтивейшей и просвещеннейшей нации мира, как говорят французы.

   По прошествии минуты дама выходит от колдуньи, но уже без букета. Колдунья служит здесь, разумеется, только предлогом; ей отдается трехфранковый букет, и в обмен получаются полтора франка, которые поступают в портмоне лоретки; букет переходит опять к торговке и часто покупается опять за три франка тем же кавалером.

   Новичок, конечно, ничего этого не подозревает; до того ли ему! Он весь поглощен своей дамой, которая при выходе из грота кажется очень расстроенною.

   — Что с вами? — пристает он, нежно пожимая ручку. — Не верьте предсказаниям... Они все врут... Она, верно, сказала вам что-нибудь неприятное...

   — Нет, не то... — плаксиво возражает дама, стараясь держаться как можно ближе к глухим беседкам. — Совсем не то... Я думаю о другом... О, Боже, Боже мой...

   Тут она испускает вздох и садится на скамью.

   Новичок ничего не понимает; он приходит окончательно в тупик и теряется, когда дама вынимает платок и закрывает им глаза. Долго не может он добиться толку; наконец с неимоверным усилием она признается ему во всем: завтра, в семь часов утра, ее выгоняют из квартиры... (дама захлебывается), она должна... (тут она останавливается и давит себя платком, чтобы заглушить рыдания), она должна...

   — Вот смотрите! — заключает она наконец, вынимая из бокового кармана лоскуток бумажки, испещренный цифрами, и итог: шестьдесят два франка.

   Раз, после Мабиля, у одного из наших соотечественников собрались пятеро приятелей; каждый из них ходил к прехорошенькой даме, в доказательство чего каждый вынул лоскуток бумажки; на каждом лоскутке оказались тот же счет и тот же итог в шестьдесят два франка.

   Само собою разумеется, новичок спешит успокоить даму и тут же отсчитывает деньги.

   С первым звуком оркестра глаза дамы осушаются; она быстро вскакивает; она дала слово танцевать и, верно, теперь ищет ее кавалер. Шляпка и мантилья снова поступают во владение новичка и снова приковывают его на прежнее место. Кадриль очень оживленна; танцует pere Chicard, отвратительный шестидесятилетний старик в жакетке, с выломанными назад руками и сморщенной самодовольной физиономией фарсера, уверенного заранее в своем торжестве; аплодисментам нет конца. «Bravo, pere Chicard! Bravo!» — кричит толпа и вместе с нею новичок, который начинает уже себя считать своим в Мабиле.

   Кадриль кончилась.