Мичман Болито (ЛП) - Кент Александер Страница 59

— Вот она, Дик! «Забияка»! Мне не захочется расставаться с этой красавицей, когда закончим перегон!

Возбуждение или просто удовольствие: Болито никогда раньше не видел его таким. Возможно, напряжение и неуверенность, которые Мартину всегда удавалось скрывать, наконец-то давали о себе знать.

Болито тоже это почувствовал. «Забияка», о которой до сегодняшнего дня даже не упоминали, словно это был строжайший секрет, была марсельной шхуной, маленькой по сравнению с любым фрегатом или бригом, но ее стиль и обводы сразу привлекли бы внимание любого настоящего моряка.

Она стояла на якоре и плавно покачивалась на волнах, демонстрируя медную обшивку, блестевшую на утреннем солнце, и грациозный наклон ее двух мачт. Безупречное судно, о котором говорили, что оно еще не испытано морем, прямиком с постройки.

Но флаг, развевающийся на гафеле, и несколько человек, расхаживающих по палубе в форме, идентичной той, что они оставили за кормой на «Горгоне» (и на всех других военных кораблях, стоявших в Плимуте), указывали, что это был королевский корабль.

Было трудно смириться с быстротой событий, которые привели их сюда. С того момента, как доложились первому лейтенанту, они до сих пор почти не останавливались.

Верлинг объяснил им задачу весьма кратко. Они должны были войти в состав перегонного экипажа, но не для того, чтобы перегонять какую-нибудь развалюху или судно, ожидающее ремонта, а для того, чтобы доставить «Забияку» властям Гернси в качестве замены более старого судна, используемого в водах вокруг Нормандских островов для патрулирования и лоцманской проводки. Для них это был другой мир.

И после всех ожиданий и сомнений — вчерашняя кульминация, а затем — нынешняя перемена... Он снова почувствовал, как его охватывает радостное возбуждение, как и его друга, стоявшего рядом с ним. Дансер снова указывал на шхуну, что-то крича старшине катера. И это были тот самый старшина и та команда, которые доставляла их на флагманский корабль. Он услышал смех Дансера и резко толкнул его локтем. Это чувство беззаботной свободы и возбуждения не могло пройти незамеченным Верлингом, который молча и с прямой спиной сидел на кормовой банке. Первый лейтенант всегда был очень строг, когда дело касалось поведения на шлюпках, и утверждал, что о судне будут судить соответственно, в чем вскоре убеждался каждый мичман, когда попадал под этот неодобрительный взгляд.

Но сейчас даже Верлинг казался другим. Это что-то витало в воздухе с самого начала рабочего дня, когда раздался сигнал к подъему и уборке подвесных коек.

Болито видел, как капитан разговаривал с ним как раз перед тем, как катер отчалил. Может быть, это было только в его воображении, но Конвей тоже казался изменившимся, отличным от той короткой аудиенции в капитанском салоне; настроение поражения, почти прощания, исчезло, и вернулся прежний Конвей. Болито видел, как он хлопал Верлинга по плечу этим утром, даже слышал, как тот смеялся.

Конечно, ходили самые разные слухи. На корабле, набитом примерно шестью сотнями моряков и морских пехотинцев, такие слухи неизбежны. Но на этот раз они имели под собой надежное основание, которое, как говорили, послужило поводом для совещания капитанов. В колониях, особенно в Бостоне, штат Массачусетс, снова начались беспорядки. Беспорядки, вызванные повышением налогов и репрессивным законодательством Лондона, приняли более агрессивную форму, слишком часто вступая в столкновения с местной администрацией и, в конечном счете, с военными. Хотя британцы были привычны к войнам и угрозам восстаний, печальная память о том, что впоследствии получило название Бостонской резни, оставила гораздо более глубокий след в общественном сознании, чем можно было ожидать. Радикальная пресса позаботилась об этом. Болито все еще служил на «Манксмене», когда это случилось, и помнил, как много внимания уделялось этому событию в газетах. Толпа молодых людей, нарушающих покой зимней ночью и сталкивающихся лицом к лицу с солдатами из местного гарнизона — довольно обычное дело здесь, в Англии, но более тревожное там, в колонии, недовольной несправедливым, по ее мнению, налогообложением и стремящейся громче заявить о себе и своих делах. Возможно, другой человек смог бы разрядить обстановку, но присутствовавший при этом офицер был убежден, что только демонстрацией силы можно разогнать толпу, и в результате последовавшего за этим залпа было убито с полдюжины нарушителей спокойствия. Вряд ли это можно было назвать резней, но все же это было кровопролитие, и с тех пор отголоски мушкетных выстрелов так и не затихли.

Но для тех, кто жил и слишком часто умирал в море, это означало нечто иное: необходимость быть наготове. Корабли нужно было выводить из доков и резерва, набирать людей в экипажи и, если потребуется, заставлять их силой. И, возможно, достойные офицеры и опытные капитаны, такие как Конвей, будут рассматривать любые беспорядки в Америке как новый шанс на личное благо. Болито слышал, как его собственный брат Хью говорил то же самое, когда они вместе служили на таможенном куттере «Мститель». Это было всего несколько недель назад, а казалось, что прошла целая вечность.

Его брат был замкнутым, почти неузнаваемым, и не только потому, что он был временным командиром. Ричард взглянул на Дансера. Странно: он слышал, как Хью несколько раз серьезно и сосредоточенно разговаривал с ним, когда они вместе несли вахту. Два человека, у которых вряд ли было много общего. И все же...

— Наконец-то они нас заметили! Я думаю, они так долго стояли на якоре, что забыли, ради чего они служат!

Это подал голос другой пассажир катера, «Тинкер» Торн, старший боцманмат «Горгоны». Не было таких россказней о нем, которые не могли бы оказаться правдой. Определить его возраст было невозможно, хотя Болито слышал, что Тинкер прослужил на том или ином корабле двадцать пять лет. Он был родом из Дублина, патландер, как прозывали всех ирландцев на нижних палубах; поговаривали, что он происходил из цыганского рода и начинал свою жизнь с починки горшков и продажи рыболовных снастей на дорогах. Он был невысок ростом, но коренаст и мускулист, с кожей, похожей на старую дубленку, и кулаками, которые могли справиться как с любым жестким перлинем[11], так и со склочным моряком прежде, чем тот успевал угадать следующее действие. Он осматривал «Забияку» с веселым и слегка критичным выражением лица, на котором выделялись ярко-голубые глаза, присущие обыкновенно гораздо более молодому человеку. Восхищаться им, уважать или ненавидеть — «это твое личное дело, парень». Так он, по слухам, говорил при случае.

Он поерзал на банке и сказал:

— Пусть кто-нибудь из Джеков[12] позаботится о порядке на корабле, пока нас нет, а, сэр?

Никто другой на корабле не мог бы так бесцеремонно разговаривать с Верлингом.

Верлинг все еще смотрел за корму. Его лица не было видно, но мысли были достаточно ясны.

— Я надеюсь на это, Тинкер. Если мы что-то забыли...

— А-а, даже повар знает, что делать, сэр.

Болито с интересом наблюдал за ними. Необходимо, чтобы «Забияка» находилась в надежных руках до тех пор, пока ее не доставят по назначению; к тому же у Верлинга были с собой депеши от Конвея и, вероятно, от адмирала. Это представлялось важным и не повредило бы шансам Верлинга на продвижение по службе.

Но каждый взмах весел уводил Верлинга от корабля и той жизни, которая была ему дороже всего, и, как и брат Ричарда Хью, он становился чужим. Казалось, на его месте был незнакомец.

Он снова обратил внимание на шхуну, которая оказалась больше и тяжелее, чем ему показалось вначале, но с изяществом, которое понравилось бы любому настоящему моряку.

Тинкер Торн заметил его взгляд и ухмыльнулся:

— Старина Джон Барстоу — лучший судостроитель западных графств, это точно. Странный тип, он Богом клянется, что только однажды уплыл за пределы видимости берега. И это было, когда он попал в туман у Лизарда, если, конечно, ты поверишь в это!