Разорение Лангедока - Майкл Болдуин Страница 8

Если бы люди Мердена слышали эти истории, они не рискнули бы тронуть матушку, и батюшка, скорей всего, сохранил бы достаточно хладнокровия, чтобы уладить дело миром. Если бы только они ее не трогали…

Но крестоносцы не смогли или не захотели этого сделать. Их можно понять, – матушка представляла собой лакомый кусочек, особенно теперь, когда она лежала, раскинув ноги, и хранила молчание из-за того, что ее проткнули мечом.

То, что произошло с матушкой и могло вот-вот случиться со мной, заставило батюшку забыть об осторожности. Он взвыл и стал пробиваться к жене с такой яростью, что остановить его попытались сразу несколько воинов. Один из них теребил матушкину грудь знаменитым древним оружием пехоты – римскими шипами, возможно, для того, чтобы помочь ей восстановить дыхание. Он повернулся к батюшке и метнул свое оружие низом, чтобы шипы пропороли тому ноги, как две меч-рыбы пропарывают днище утлого челна. (Тем, кого никогда не навещали люди папы Иннокентия, – а иначе им уж точно посчастливилось бы лицезреть эти штуки, – я бы описала их как пару железных рукавиц на кожаной основе с девятидюймовым шипом на каждой. Они – излюбленное оружие крестоносцев, используемое как в бою, так и для вылавливания клецок из горячей похлебки.)

По словам матушки, батюшка хорошо соображал во всех делах, кроме постельных. Ввиду своего положения в обществе и репутации, он носил длинные одежды. Это значило, что ног его никто не видел, а батюшка, несмотря на свою силу, был человеком осторожным и предусмотрительным. Дома он мог ходить и в войлочных туфлях, а собираясь на улицу, надевал, как и все мы, высокие башмаки на деревянной подошве. Башмаки защищали ноги не хуже, чем череп – мозги. Батюшка оттолкнулся от земли в борцовском рывке – а может, это сделал не он, а пальцы его ног, – и с размаху так врезал бандиту под ложечку, что звук удара прогремел, как взрыв пивного бочонка. Изо рта у малого полезло что-то тошнотворное: не то его язык, не то кусок легкого, не то вчерашний завтрак, а то, что осталось от бедняги, просто осело бесформенной грудой. Его римские щипы упали на землю, и остальным пришлось смотреть под ноги, чтобы не наступить на них. Бог знает, кто будет чистить нашу лужайку. На солнце вся эта кровь завоняла хуже, чем гусиный помет после дождя. Этот запах не только довел Нано до исступления, но и заставил нервничать лошадей крестоносцев.

Неожиданно, безо всякого на то приказа, бандиты поволокли нас в дом. Отчасти это объяснялось присутствием в нем остальных женщин нашей семьи, а в основном тем, что именно туда устремился сам Мерден. Он зацапал меня для себя лично, а стыдливость вызвала в нем желание сотворить свое черное дело за закрытыми дверями или по крайней мере в четырех стенах. Из дома неслись вопли, мольбы, крики «нет!» (словно это хоть когда-нибудь останавливало насильников), и Мерден без труда убедил своих подонков следовать за ним. Я не имею в виду подонков, которые оказались в доме прежде него и извлекали из наших служанок звуки, настолько режущие слух, что в полуденное небо стали взвиваться куропатки, а гуси наконец-то проявили признаки беспокойства. Оценивая положение вещей беспристрастно, надо сказать, что матушки на всех явно не хватало, хотя ее и обнажили от щиколоток до талии; к тому же вид Мердена, запустившего лапы под мою одежду, где пальцы его прыгали по мне, как пауки по горячему очагу, возбуждал их похоть, но тогда я не могла принять этого во внимание.

Если когда-нибудь чья-то семья и заслуживала наказания за безалаберное отношение к воде, то это именно наша. Батюшка всегда говорил, что вода должна лишь вращать жернова и не более того, а что с ней делали мы? Мы позволяли голым сорванцам плавать в ней, и их восторженные вопли привели зло к порогу нашего дома. Хуже того, мы бездумно тратили ее, ублажая Господа и себя. Покажите бандиту сад, в котором развешаны нижнее белье, одежда и прочие тряпки, и он тут же сообразит, что в саду стоит дом, полный женщин. Покажите ему дом, полный женщин, и он попытается устроить в нем бордель и кровавую бойню.

Рядом с домом росли кусты, вполне годные для того, чтобы сушить на них тряпки, – ведь кусты, не в пример камням, продуваются ветерком. В то утро, по наитию батюшки, они были увешаны бельем, причем не только матушкиными роскошными юбками, сорочками и домашними платьями, но и целой кучей моей одежды. Кроме того, как я уже говорила, там сушилось белье нашей кухарки Мари-Биз, судомойки Колючки, молоденькой служанки Одноглазки, а также делано скромные вещи Констанс де Кулобр, матушкиной камеристки и, по ее собственному мнению, дамы весьма утонченной. Между домом и кустами черной смородины (ягоды на которых должны были созреть только через шесть недель) мы устроили в тот день такую выставку женской одежды, что глаза дня затуманились, а солнце зарделось от смущения. Каким же зрелищем это стало для Христова воинства!

Христианами они, несомненно, являлись, и батюшку не следовало упрекать за то, что он думал именно так. Его ошибка заключалась в предположении, что они собираются обращаться с нами как с христианами.

Они же обращались с нами как христиане. Этому философскому различию меня вскорости должны были научить губы Мердена. Пока мы, спотыкаясь, продирались через кусты в ритме, среднем между маршем и танцем с хлопками, Дерьмовая Харя жевал мое ухо (в какой-то момент я даже испугалась, что он отгрызет мне мочку) и называл сладкой маленькой еретичкой. Пока этот ублюдок со зловонным дыханием кусал меня, я осознала глубину батюшкиного заблуждения. Эти крестоносцы – поверьте, я видела, как некоторые из них осеняют себя крестным знамением, будучи обнаженными не только до пояса, но и ниже (а это – мерзопакостное зрелище), – устроили поход вовсе не для того, чтобы подвергнуть насилию всех и каждого. Нет, они пришли, чтобы наказать Транкавелей – другими словами, матушку и меня – и искоренить еретиков – в данном случае меня и матушку.

Мы и наши служанки оказались перед лицом смерти не потому, что мы – женщины, будь дело в этом, нас бы просто-напросто изнасиловали, – а потому, что так решил папа Иннокентий.

Исходная истина проста: вряд ли кто обратил бы внимание на дом, а уж тем более стал