Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин Страница 7

Она нежно укусила его за мочку уха.

— Веди меня на ристалище, мой воин. Вонзи свое копье так глубоко, как только сможешь.

Он взял ее лицо в свои ладони.

— Алезаис, милая моя, любимая. — Он чувствовал на лице ее дыхание — кислое вино и земляника, — и искал золотую тень ее души в обители ее глаз. — Ты — моя надежда.

*

Он вздрогнул и понял, что задремал в седле. Его оруженосец указал вперед: над долиной, на изгибе реки, высился замок. Струйка дыма поднималась от главной башни и расплывалась по грязному небу; в бойницах донжона мелькал свет факела. Он отыскал взглядом окно их спальни, высоко в башне. Он знал, что под ним стоит окованный железом сундук, украшенный витыми узорами, в котором она хранила свои сокровища и редкости. Он служил ей и скамьей у окна, и аналоем, и он гадал, там ли она сейчас, видит ли его.

Его жена, его дом.

Он чувствовал на себе множество взглядов. Ему хотелось проскакать остаток пути галопом, но он не мог. Грязь замерзла, превратившись в лед, и была изрыта колеями от телег, и его лошадь, измученная, спотыкалась. Он гнал ее безжалостно, чтобы успеть до темноты.

Где-то в горах завыл волк, и он перекрестился.

Они остановились у ворот, и его оруженосец выкрикнул пароль. Деревянные створки воротной башни с грохотом отворились.

Факелы уже были зажжены; из донжона и конюшен высыпали слуги. Он был дома; на одно мимолетное мгновение он снова почувствовал себя молодым и невредимым. Но едва он ухватился за этот миг, как почувствовал, что тот ускользает из рук.

Он искал ее среди слуг и солдат, но ее не было. Он сразу понял: что-то не так. Это было написано на их лицах. Они отводили глаза, никто не хотел произносить роковые слова.

Он соскочил с лошади. Рено, его оруженосец, протиснулся вперед.

— Просто скажи, — произнес Филипп.

— Она умерла; прошло полгода. Это случилось в канун Благовещения.

— Как?

— Роды.

Он вспомнил их последнюю ночь. «Веди меня на ристалище, мой воин. Вонзи свое копье так глубоко, как только сможешь». Так вот оно что. Он сам посеял семя своего отчаяния.

— Хотел бы я сказать тебе иное, — промолвил Рено и опустился на одно колено. Вся его челядь последовала его примеру.

Ему хотелось рухнуть на колени в грязь вместе с ними, но так было нельзя, ведь он по-прежнему был хозяином этого замка и этих людей. Он чувствовал, что все смотрят на него. Редкостное чувство — когда тебя жалеют.

«Я не хочу зрителей для своего горя, — подумал он, — я бы предпочел остаться один, вдали от этой вони дыма, лошадей и грязи».

— Позаботьтесь о моей лошади, — сказал он и, хромая, вошел внутрь.

*

На следующий день ее фрейлины непременно должны были поведать ему, как все случилось. Схватки начались после мессы; она мучилась с ребенком весь следующий день и всю ночь, прежде чем Рено послали за знахаркой из деревни. Как она страдала и стонала! Когда же дитя наконец родилось, хлынула кровь: не хватило всего полотна в замке, чтобы остановить поток. Некоторых женщин послали в часовню молиться. «Я просто хочу спать», — сказала она. «Не закрывай глаза», — твердили мы ей все, не так ли? Но мы не смогли помешать. Она не очнулась. А кожа ее! Холодная, как замшелый камень.

Он предпочел бы краткий рассказ, но они хотели поведать ему каждую деталь. Все эти месяцы это было их бременем, и им нужно было освободиться от его тяжести, передать его ему. Теперь оно было его.

«Мы не виноваты. Мы сделали все, что могли».

— Она что-нибудь сказала? — спросил он.

Они покачали головами. Одно слово с ее смертного одра могло бы что-то изменить. Но, похоже, сказать было нечего.

Позвали священника, и она угасла ночью. Все проснулись и увидели, что шиферные крыши припорошены снегом, а их госпожа застыла в смерти.

Он отослал их всех, поднялся по лестнице в их спальню и с тревогой присел на край кровати, где она умерла. Кислый ветер выл за стенами, а свечи оплывали и плясали.

Он пытался представить ее лицо, но оно уже тускнело. Еще днем он мог вызвать в памяти каждый локон, каждый взгляд, но тогда она была для него живой, хоть и полгода лежала в могиле. Он услышал ее голос из темного коридора. «Ты даже не спросил о ребенке».

— Не могу поверить, что ты оставила меня здесь одного, — сказал он.

Что она сказала перед его отъездом? «Обещай мне, что вернешься домой целым и невредимым». Ему и в голову не пришло сказать: «Обещай мне, что ты будешь жива, когда я вернусь». Теперь ее не было, солнце скрылось за ней, и он не мог смотреть на свет.

Она пыталась заставить его остаться.

— Не могу, — сказал он ей. — Я рыцарь, и я дал обет совершить паломничество в Святую землю и сражаться за Господа. Я должен исполнить свой долг.

— Я боюсь, что если ты уедешь, мы расстанемся навсегда.

— Это решать Богу.

— Нет, это решать тебе, муж.

— Это не прощание, — сказал он. — Я вернусь к тебе, обещаю.

Она отвернулась от него.

— Ты должна понять, сердце мое. Бог требует этого от меня.

— О, я так не думаю, — сказала она и хотела на этом закончить. Но он настоял. — Этого хочет Папа в Риме, муж. Разве ты не можешь служить Богу так же хорошо, оставаясь здесь и служа людям, чьи жизни зависят от твоего присутствия?

На следующий день он надел свой сюрко. Ее дамы вышили на ткани красный крест, и он вошел в большой зал, чтобы похвастаться.

— Что бы ты сказала, если бы была сарацинкой и увидела, как я иду на тебя с поднятым мечом?

Ее глаза были затуманены.

— Я бы сказала: «Возвращайся домой к своей жене и оставь нас в покое».

«Что со мной не так? — думал он. — Я ведь был счастлив тогда. Любой другой человек выжимал бы из каждого дня все до капли, а не испытывал бы Божье терпение и дьявольское чувство юмора».

И вот ее не стало. «Ты растратил свое недолгое время с ней в той адской стране в поисках Божьей милости, когда Он уже дал тебе больше, чем ты когда-либо заслуживал. А теперь посмотри, что случилось».

*

Когда он проснулся, во рту было мерзко и сухо, а голова раскалывалась от избытка вина. Рено сидел в ногах кровати.

— Мне следовало позвать знахарку раньше, — сказал он. — Тогда, может, она была бы еще жива.

— Ты не виноват, Рено. Никто не виноват, кроме меня. Я должен был быть здесь.

На улице шел дождь. Прошлой ночью он думал, что если уснет, то проснется и найдет ее лежащей рядом в постели, почувствует ее затхлое тепло, прижмется к ней всем телом. Но вместо этого он проснулся замерзший и разбитый. Он пошел сесть у огня, придвинулся ближе к скудному теплу сырых поленьев. Позвал еще вина.

VIII

Монах в черной рясе снова был за своим делом перед собором. «Для проповедника он кажется довольно кротким», — подумал Ансельм. Плечи его были ссутулены, как у писца, а под печальными серыми глазами висели мешки размером с голубиные яйца.

Но когда он начал громить толпу, те же самые глаза мгновенно вспыхнули изнутри мессианским огнем, и голос его загремел, перекрывая даже рев мулов и крики торговцев.

— Только через Христа и его Церковь вы спасетесь! Если вы будете слушать своих священников-еретиков, вас ждут ужасы чистилища, ибо такова участь тех из вас, кто отворачивается от святого слова Божьего!

Из складок своего плаща он извлек человеческий череп и потряс им перед лицом хозяйки, возвращавшейся с рынка. Та взвизгнула от неожиданности и выронила яйца, которые несла, на брусчатку. Дворняга с желтой спиной набросилась на эту нежданную добычу и принялась лакать разлившиеся желтки.

— Вот что вас ждет! Каждому из вас, мужчине и женщине, отмерена смерть, и вы не знаете, когда она придет. Готовы ли вы предстать перед своим Судией? Готовы ли к звуку Последней Трубы?

Едва эти слова сорвались с его уст, как грянул рог, и несколько женщин, остановившихся послушать, с криком отшатнулись. Маленький ребенок заплакал.

Ансельм не слишком вздрогнул — уловка была ему не в новинку. Он еще несколько мгновений назад заметил, как один из сообщников монаха проскользнул в неф собора, пряча под рясой трубу. Это изящное представление на одних произвело огромное впечатление, в других же вызвало лишь ярость.