Проклятие рода - Шкваров Алексей Геннадьевич Страница 57

- А вы, преподобный отец, видели самого покойника? – С усмешкой спросил доминиканец.

- Нет! – Смутился священник. Но тут же снова пытался возразить. – Если мы прикажем доставить мальчишку сюда, то увидим, что цвет его волос, как печная сажа. А покойный Нильссон, как и его… - он не стал никак называть Уллу, лишь показал в ее сторону рукой, - все светловолосы.

- Она же честно призналась, что родом из Московии. – Пожал плечами отец Мартин. – Несколько столетий там хозяйничали татары, и многие из них сейчас находятся на службе у русского короля, или как они его называют великого князя. Оттого у многих жителей тамошних краев волосы темного цвета. А мало ли среди шведов темноволосых людей? Разве не рождаются дети с другим цветом глаз или волос, отличных от родителей? На все воля лишь Божья! Как и от Него лишь зависит родится ребенок здоровым или хилым, девочка это будет или мальчик… У нас сейчас добрые отношения с Московией. Наш король Густав желает их сохранять и дальше, что позволяет выгодно для Швеции торговать с русскими. А кроме того я хочу показать святому трибуналу еще один документ. – доминиканец извлек на свет последнюю из бумаг, найденных в дорожном ларе Уллы. – Это завещание купца из Стокгольма Свена Нильссона, где все его движимое и недвижимое имущество переходит по наследству его жене Улле Нильссон и сыну Бернту. В том же завещании, составленном по всем правилам, и скрепленном подписью стокгольмского нотариуса, говорится о последней воле покойного быть похороненным в Море.

В зале уже все давно внимательно слушали. Сперва молча, а по мере повествования отца Мартина, зрители загудели. Кто-то начинал открыто возмущаться. Послышались выкрики:

- Они все подстроили!

- Монах правильно говорит!

- Клевета!

- Это пьяная Барбро сочинила! На добро братца покойного позарилась.

Стражники снова двинулись вперед по залу, стараясь утихомирить наиболее рьяных. Однако, на этот раз им это удалось с трудом. Солдаты-англичане, что приехали с монахами в Мору, тоже смотрели с осуждением на других членов трибунала, а Томас, тот самый знакомый еще со Стокгольма, показал жестом доминиканцу, мол, правильно всё!

- Похоже вы взяли на себя роль защитника этой ведьмы? – прошипел отец Герман.

- А с чего, брат мой, вы взяли, что она ведьма? – отец Мартин перегнулся через стол и посмотрел на монаха. Францисканец по-прежнему не сводил глаз с Уллы. Хемминг лихорадочно пытался сообразить:

- Черт! Прости Господи! – вспомнил, что он в храме, - Это дурная Барбро кажется действительно оклеветала невестку… А этот доминиканец… ох, как не прост… и самого Лютера приплел, и Густава… может он сюда прибыл совсем с другой целью… доказать, что никаких ведьм нет и все это мои выдумки и тогда… - Хемминга пробила испарина от ощущения того, что он стоит на краю пропасти…

- Под пыткой все расскажет! – Зловеще произнес отец Герман. – Вопрос отравления путем колдовства и чародейства остается открытым.

- Не вижу для этого оснований! И вы не боитесь, святой отец, обвинения в defectus lenitatis ? – Отец Мартин даже приподнялся с места и вновь посмотрел на францисканца. Тот отвернулся, ничего не ответив. – Преподобный Хемминг, тело купца Нильссона не предано еще земле? – последовал вопрос.

Хемминг засуетился и что-то пробормотал невнятно.

- Узнайте, пожалуйста! – Доминиканец был настойчив. – Мы можем вскрыть могилу и, вызвав врача или аптекаря, осмотреть труп на предмет отравления. Каков бы не был состав яда, а я, поверьте, в этом разбираюсь не плохо, но следы его будут видны даже невооруженным глазом. Я думаю, что допрос на этом можно будет закончить. Завтра, после осмотра трупа, мы вынесем окончательный вердикт. Мое мнение – не виновна!

Все время этой бурной полемики, развернувшейся среди членов святого трибунала, Улла стояла не шелохнувшись. Сильно болели руки, стянутые крепкой веревкой за спиной. Однако, ее внимание привлек молодой человек, сидевший рядом с тем монахом, что столь пылко выступил на ее защиту. Его взгляд был так красноречив, что не смотря на весь трагизм ситуации в которой оказалась девушка, он взволновал ее. Она не знала кто он, по виду и по одежде монах, но внешность отнюдь не монашеская. Взгляд чистый, прямой, без малейшей лукавинки. Если б она не находилась сейчас в глубине шведского королевства, не стояла перед судом инквизиции, который ее собирался допрашивать и обвинять в какой-то нелепице, то она бы подумала, что этот юноша – русский.

В конец расстроенный Хемминг распорядился стражникам:

- Уведите ее!

Уллу подхватили под руки и вывели из церкви. В камере ей развязали руки и она, наконец, смогла их растереть. От сильно стянутых веревок остались глубокие синие борозды. Девушка опустилась на соломенную подстилку, служившую ей эти дни постелью, и с надеждой стала вспоминать и то, как защищал ее этот старый монах, и то, как глядел на нее его молодой спутник.

- Господи! Дай мне силы выдержать! – Взмолилась она. – Сохрани жизнь Бернта! Не дай его в обиду! Пресвятая Богородица спаси сына несчастной княгини Соломонии. Я же на твоей иконе клялась матери, что сберегу дитя ее.

- Отец Мартин! – Взмолился в свою очередь Гилберт.

- Подожди, сын мой! – Несколько раздраженно отозвался доминиканец, когда они вместе вышли из церкви. – Я все понимаю, тебе очень понравилась эта молодая женщина, тем более она тоже, как и ты, русская, и тем более, что она вдова. Я верю в любовь. Может ты ее и встретил! И с удовольствием бы пожелал тебе счастья с ней. Но пока нам предстоит гораздо важнее задача - довести ее дело до освобождения и полного оправдания. Ты прекрасно видишь, что эта парочка спелась, я имею в виду нашего попутчика и местного священника. Думаю, что вторую несчастную мне отстоять не удастся, хотя, я более, чем уверен, она просто больной человек с напиханной в ее бедную слабую умом голову неизвестно кем всякой дряни. Но я должен попытаться сделать и это!

- Я очень боюсь за нее! – Гилберт прижал свои мощные кулаки к груди и умоляюще смотрел на мудрого монаха.

- Я тоже Гилберт! Сейчас уже вечереет, нам надо ждать до утра, когда откопают труп, и мы убедимся, что на нем нет следов отравления.

- А если…

- А если… - подхватил его слова монах, - они есть, значит, его действительно отравили! Но сделать что-либо с трупом за одну ночь не возможно. Ведь ты об этом подумал? – Усмехнулся доминиканец. – Даже если каким-то чудом заставить мертвеца принять яд… то он не причинит ему вреда ибо не будет действовать! Завтра мы в этом убедимся. С утра осмотрим несчастного Нильссона, которого и после смерти не могут оставить в покое, потом обойдем семьи, где пострадали дети, пока наш фанатичный приятель из ордена Святого Франциска будет упражняться в изгнании бесов, а затем вернемся в зал суда и вынесем оправдательный приговор той, которая так приглянулась моему юному другу. Я заметил, - хитро улыбнулся отец Мартин, - что несмотря на всю серьезность обстановки судилища, она тоже смотрела на тебя с интересом. Может это взаимность чувств… - Монах развернулся и пошел, оставляя Гилберта в мечтательном одиночестве.

- Ладно, дочка, давай наливай! – Барбо сидела за столом наедине со своей Илве. – Выпьем за удачу, что Господь нам послал с этой девкой, отравившей моего братца! И правильно я сделала, что вовремя сообразила глянуть в ее сундук, до того, как его уволокли к преподобному. Сколько денежек нам уже досталось… А сколько еще будет… Тогда и нашего Хемминга отблагодарим, и Йорана… хотя, - она хихикнула, - ему и тебя хватит…

- Ага! – Худощавая Илва приподняла кувшин и, стараясь не расплескать драгоценную влагу, разлила спиртное по кружкам.

Старая и молодая чокнулись и выпили. Засовывая кусок свинины себе в рот, Барбро и приноравливаясь жевать его, сказала:

- Ну вот, возможно и конец нашим мучениям… Братец мой чертов, никогда не помогал нам. Нет чтобы пристроить тебя в Стокгольме… Не-е-ет… Даже и не подумал о своих родных… Зато девка эта… быстро сообразила… окрутила старого дурня.. А ведь мог о нас заботиться… Не захотел… Гордыня заела… Из-за этого пришлось тебе отправляться в далекий Кальмар. Сколько лет ты моя любимая Илва горбатилась шлюхой, одним местом трудилась, чтоб помочь своей бедной матери… Вот Бог и покарал их обоих! Один сдох, другая в пепел превратиться…