Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт Страница 51

выводу, что у США «не было другого выбора, кроме как привести свою часть Германии… к такой процветающей и безопасной форме независимости, настолько превосходной, что Восток не сможет ей угрожать»). Американцы, как и Сталин, в эти годы импровизировали. Иногда высказывают предположение, что некоторые ключевые американские решения и декларации, особенно доктрина Трумэна в марте 1947 года, ускорили переход Сталина от компромисса к жесткости, и что в этом смысле ответственность за европейские разногласия лежит на равнодушии Вашингтона или, что еще хуже, на его расчетливой непримиримости. Но это не так.

Доктрина Трумэна, например, оказала удивительно мало влияния на советские расчеты. Заявление президента Трумэна Конгрессу от 12 марта 1947 года о том, что «политикой Соединенных Штатов должна быть поддержка свободных народов, которые сопротивляются попыткам порабощения со стороны вооруженных меньшинств или давления извне», являлось прямым ответом на неспособность Лондона продолжать оказывать помощь Греции и Турции после британского экономического кризиса в феврале 1947 года. Америке пришлось взять на себя роль Великобритании. Таким образом, Трумэн добивался одобрения Конгресса на увеличение своего бюджета на зарубежную помощь на 400 миллионов долларов: чтобы обеспечить финансирование, он представил его в контексте кризиса, вызванного коммунистическим восстанием.

Конгресс отнесся к нему серьезно, а Москва – нет. Сталина мало интересовали Турция и Греция – главные получатели пакета помощи, – и он прекрасно понимал, что его собственная сфера интересов вряд ли будет затронута показной позицией Трумэна. Напротив, он продолжал полагать, что существуют очень хорошие перспективы для раскола внутри западного лагеря. Знаком и предвестником этого стало решение Америки принять на себя прежние британские обязанности в Восточном Средиземноморье. Что бы ни заставило Сталина скорректировать свои планы в Восточной Европе, это явно не была риторика американской внутренней политики[159].

Непосредственная причина разделения Германии и Европы кроется, скорее, в собственных ошибках Сталина в эти годы. В Центральной Европе, где он предпочел бы объединенную Германию, слабую и нейтральную, он растратил свое преимущество в 1945 году и последующие годы из-за бескомпромиссной жесткости и конфронтационной тактики. Если Сталин надеялся позволить Германии гнить до тех пор, пока плоды немецкого негодования и безнадежности не упадут ему в руки, тогда он серьезно просчитался – хотя бывали моменты, когда союзные власти в Западной Германии задавались вопросом, не сможет ли он добиться успеха. В этом смысле холодная война в Европе была неизбежным результатом личности советского диктатора и системы, которой он правил.

Но факт остается фактом: Германия была у его ног, как хорошо знали его оппоненты: «Проблема в том, что мы играем с огнем, который нам нечем потушить», как Маршалл заявил Совету национальной безопасности 13 февраля 1948 года. Все, что нужно было сделать Советскому Союзу, – это принять «план Маршалла» и убедить большинство немцев, что Москва искренне стремится к нейтральной, независимой Германии. В 1947 году это радикально изменило бы европейский баланс преимуществ. Что бы Маршалл, Бевин или их советники ни думали о таких маневрах, они были бессильны их предотвратить. Такие тактические просчеты Сталина нельзя приписать Западу. Как выразился Дин Ачесон по другому поводу: «Нам повезло с нашими противниками».

При взгляде назад кажется немного ироничным, что после кровопролитной войны, которая велась против слишком могущественной Германии с целью уменьшить ее власть в центре Европы, победители оказались настолько неспособными договориться о послевоенных мерах по сдерживанию немецкого колосса, что в конечном итоге разделили его между собой с целью по отдельности извлечь выгоду из его восстановленной силы. Сначала британцам, затем американцам, затем – с опозданием французам и, наконец, Советам стало ясно, что единственный способ решить проблему Германии – это изменить условия задачи и объявить проблему решением. Это было неудобно, но это сработало. По словам Ноэля Аннана, офицера британской разведки в оккупированной Германии: «Было неприятно оказаться в союзе с людьми, которые были готовы примкнуть к Гитлеру, чтобы сдержать коммунизм. Но единственной надеждой для Запада было побудить самих немцев создать западное демократическое государство».

V. Начало холодной войны

«Представьте себе Австрийскую империю, разделенную на множество больших и малых республик. Какая прекрасная основа для всеобщей русской монархии».

Франтишек Палацкий (апрель 1848 г.)

«Югославы хотят захватить Греческую Македонию. Они хотят также Албанию и даже части Австрии и Венгрии. Это неразумно. Мне не нравится, как они себя ведут».

Иосиф Сталин, 1945 г.

«Все, что нужно было Красной армии, чтобы выйти к Северному морю, – это сапоги».

Денис Хили

«Идея европейского порядка является не искусственным творением Германии, а необходимостью».

Поль-Анри Спаак (апрель 1942 г.)

«Мы в глубине души знаем, что это что-то такое, чего мы не можем сделать».

Энтони Иден (январь 1952 г.)

«Эта война не такая, как в прошлом; тот, кто оккупирует территорию, тот и навязывает ей собственную социальную систему. Каждый навязывает свою систему настолько, насколько может дотянуться его армия. Иначе и быть не может». Знаменитый афоризм Иосифа Сталина, изложенный Милованом Джиласом в его «Беседах со Сталиным», не был столь оригинален, как казалось. Вторая мировая война ни в коем случае не была первой европейской войной, в которой военные результаты определяли социальные системы: религиозные войны XVI века закончились в 1555 году Аугсбургским миром, где принцип cujus regio ejus religio[160] давал правителям возможность устанавливать на собственной территории религию по своему выбору. И на первых этапах наполеоновских завоеваний в Европе в начале XIX века военные успехи очень быстро трансформировались в социальную и институциональную революцию по французской модели.

Тем не менее точка зрения Сталина была ясна – и изложена Джиласу – задолго до коммунистического захвата Восточной Европы. С советской стороны война велась с целью победить Германию и восстановить мощь и безопасность России на ее западных границах. Что бы ни случилось с самой Германией, регион, разделяющий Германию и Россию, нельзя было оставлять в неопределенном состоянии. Территории, протянувшиеся с севера на юг от Финляндии до Югославии, включали в себя небольшие, уязвимые государства, правительства которых в межвоенный период (за частичным исключением Чехословакии) были неизменно враждебны Советскому Союзу. В частности, Польша, Венгрия и Румыния были последовательно недружелюбны по отношению к Москве и с подозрением относились к советским намерениям по отношению к ним. Единственным приемлемым результатом для Сталина было создание – в тех частях региона, которые не были превентивно поглощены самим СССР, – правительств, на которые можно было положиться и которые никогда не будут представлять угрозу советской безопасности.

Но единственным способом гарантировать такой результат было привести политическую систему государств Восточной Европы в соответствие с системой Советского Союза, и именно этого с самого начала намеревался добиться Сталин. С одной стороны, может показаться, что эта цель достаточно очевидна: старые