Разорение Лангедока - Майкл Болдуин Страница 37

– Я очень рад, что ты поднял этот вопрос, – заявил кузен Раймон-Роже, – и что ты, иноземец, чувствуешь себя у нас как дома и можешь так открыто высказывать свои опасения.

Он поднял руку, словно пытаясь отвести от еврея народный гнев.

– Ты и действительно коснулся самой сути нашей военной хитрости.

– Точно.

– Сути его военной хитрости.

Снова героические плевки.

– Время. Время изнурит этих крестоносцев так, что они станут слабее собственных теней. Скажи мне, что они будут есть? Может быть, мы пригласим их откушать вместе с нашими женщинами?

Он милостиво, как умеют лишь великие люди, улыбнулся Соломону из Героны, который не планировал ничего такого в отношении крестоносцев и посему воздержался от ответа.

– Мы запасли хорошую муку, а наши колодцы глубоки. Снаружи лишь разлившаяся река Орб. Их вода тухнет в канавах. Им придется есть всякое дерьмо или ловить кроликов в море.

Не знаю, разорались ли они снова. Думаю, что разорались. К тому времени я уже оглохла от криков. У кузена оказался талант изрекать всякую чушь, а ведь ничто лучше какого-нибудь идиотского оборота не заставит людей поверить в тебя. Действительно уж, кролики из моря.

Однако не все слушали его. Одни, вроде меня, уже совсем оглохли, другие жевали хлеб, третьи лапали Мамли ля Мамлон или пребывали в поисках других, подобных ей (а как же огорчались мы, честные женщины, когда нас путали с такой, как она). Куда бы Мамли ни направилась, за ней тянулся хвост холостых мужчин или мужей, ухитрившихся затеряться в толпе и выжидающих возможности потрогать ее, так что я не сомневалась, что мы позавтракаем на славу.

– Эти крестоносцы – «сорокадневники», – продолжал Раймон-Роже. – Они здесь только для того, чтобы отслужить свои сорок дней и получить вечное прощение, обещанное им папой Иннокентием. Как будто это так просто заслужить.

Он говорил как человек, который и сам очень долго добивался прощения.

– Они сидели в своих парижских замках («парижские замки» – такая же находка, как и «кролики из моря») и думали, что проще сорок дней подыхать с голоду под стенами Безье, чем обливаться потом у врат Иерусалима, и, шевеля губами, стали возносить свои молитвы. Пускай возносят, ибо здесь их молитвы – это то единственное, что они могут засунуть в рот. А сорок дней – достаточный срок для диких краев, как хорошо известно нашему Спасителю. Кроме того, многие думают, что их срок пошел с того самого дня, когда они примкнули к этому так называемому крестовому походу, что произошло не одну неделю назад.

Сначала лишь некоторые подхватили клич:

– Что же они будут жрать?

А после это сделали все те, кто не спал, не ел и не лапал ля Мамлон:

– Что же они будут жрать, эти «сорокадневники»?

– Кроликов из моря! – выкрикнула Мамли из сети опутавших ее рук, и сотня шлюх взвизгнула: «Кроликов из моря», в то время как мужчины нырнули им под юбки в поисках плоти.

– Скорее они съедят ваши кости, – сказал Соломон из Героны.

Я расположилась рядом, поскольку вопросы большой стратегии очень заинтересовали меня. Не думаю, что кто-нибудь еще услышал его, по крайней мере, мыслящей частью своих голов. Стоило Соломону открыть рот, как все окружающие немедленно глохли.

Железноликий ограничился коротким замечанием:

– Для еретика твой кузен слишком свободно обращается с Христом.

– Вы священник или сплетник? – спросил его Соломон. – Или что-то между ними?

Как я уже говорила, он был одним из нескольких евреев, находящихся в толпе. Как и мой кузен, они привели лошадей, хотя – в знак уважения – не сидели на них.

Евреям не положено ездить верхом на лошадях или украшать кинжалы драгоценными камнями, но я сроду не слыхала о том, чтобы кто-нибудь в графстве Тулузском, да и во всем Лангедоке следил за неукоснительным исполнением подобных законов, включая даже тот, что обязывал их ходить в черном. Черное платье в Безье, да еще в праздник, могло лишь привлечь к тебе внимание, если ты, конечно, не древняя старуха, а Соломон таковой не являлся.

В то время как народ расходился, мой кузен поспешно покинул площадь, видимо опасаясь, что кто-нибудь попытается задержать его. Он галопом вылетел из города через ворота Сен-Жак, которые смотрят на юг и ведут к дороге на запад. С собой он прихватил несколько сотен всадников, чтобы лучше убедить еще несколько сотен вернуться с ним из Каркассона.

– Ерунда, – заметил Железноликий. – Кому нужны лошади при осаде? Они сожрут весь овес.

– А затем можно сожрать и их самих, если это не запрещено религией, – согласился Соломон.

Вскочив на свою кобылицу, он добавил:

– Я отбываю в Каркассон вместе с героями. В городе не осталось ни одной блохи, даже на христианском священнике, а это и впрямь дурное предзнаменование – ни блохи, ни вши, ни даже тли. Поэтому я еду в Каркассон, где их пока еще в избытке.

Я схватила его за рукав и спросила, о чем это он, собственно.

Он ухмыльнулся (я уже стала привыкать, что ни один мужчина не возражает, если хорошенькая женщина берет его за руку) и, помедлив, ответил:

– Я изучал вас, христиан. Всем известно, что у ваших праведников, в особенности у духовенства, нимб вокруг головы. Я пришел на мессу и встал в темном углу – просто посмотреть, что происходит, и увидел, откуда берется этот нимб. Благословляя паству, ваш священник задирает подбородок, высвобождая его из рясы, и совершает крестное знамение. Затем кивает головой, точно как и наш, за исключением того, что мы содержим тело в чистоте, как велит нам закон, – и вот тут-то взвиваются его обитатели всех чинов и рангов и в свете свечей носятся вокруг его головы.

Его лошадь уже переходила на галоп, когда он обернулся и прокричал:

– Сегодня на вашей мессе блох нет! Если вы поторопитесь, то, может быть, каких-то и догоните.

Исчезновение блох в Безье действительно казалось необычным. Ровно пятьдесят лет назад в день Ля-Мадлен крестьяне-арендаторы убили деда моего кузена в храме ее имени, и тогда – как и сегодня – блохи тоже отсутствовали. Этот факт отметил один из сопровождавших его дворян: «В церкви масса народу, но ни один не чешется, да и у меня нигде не зудит. И это, милорд, в высшей мере зловещее предзнаменование». Так оно и вышло. Не успели эти слова отзвучать, как кто-то проткнул мечом печень виконта.

Когда я услышала, что блох больше нет, у меня упало сердце. Мне стало еще хуже, когда ля Мамлон, принеся нам завтрак, подтвердила это обстоятельство.

– Я