Коммодор (ЛП) - О'Брайан Патрик Страница 31

Макэнон был очень ценным источником, хотя, как сказал Блейн, теперь их влияние на него ослабло, поскольку его неофициальная жена стала днем накручивать волосы на бигуди и разговаривать писклявым голосом. Но даже в этом случае было вполне вероятно, что его отвращение к имперскому режиму, удовольствие от опасной игры и дружба с человеком, который держал с ним связь, обеспечат его активное участие. Однако трудно было что-либо сказать наверняка. На другой стороне тоже были очень умные люди, прекрасно умевшие рапространять дезинформацию; он вспомнил Абеля, их преданного и совершенно бескорыстного союзника в Париже, чье руководство случайно позволило ему ознакомиться с планом адмирала Дюклерка по нападению на балтийский конвой, и незадолго до своей смерти он отправил его со всей искренней добросовестностью. Хорошо зная агента, заместитель Блейна – сам он в то время находился в Португалии, – сразу же начал действовать, но, к их удивлению, дополнительные корабли, посланные для охраны торговых судов, оказались в значительном меньшинстве. Конвой был сильно потрепан, был захвачен бриг, уничтожен шлюп, а "Мелампус" спасся только благодаря посланному провидением туману, хотя и с очень тяжелыми потерями, включая друга Джека, его капитана, две стеньги и множество серьезных пробоин.

Это была дьявольски сложная игра. А если Джек все еще был на борту, его ждали новые трудности. Коммодор Обри, конечно, был сильно перегружен работой, как и любой офицер, отправленный в море в столь короткий срок, с такой поверхностной подготовкой и таким количеством внезапных изменений в планах, но все же он был лучше других подготовлен к подобной ситуации. Как и многих крупных людей, его было нелегко вывести из себя; он предпочитал не тратить время на протесты; в целом, он презирал тех, кто жаловался; и вся его профессиональная карьера подготовила его к нынешней роли. С другой стороны, он был на удивление беззащитен, когда дело касалось ревности. Это было чувство, которого он, по-видимому, никогда не испытывал, – по крайней мере, в нынешней, всепоглощающей степени, – и природу и развитие которого, казалось, вообще едва ли осознавал, так что был не в состоянии обратиться к своему опыту за помощью в таких случаях.

Стивену была хорошо знакома эта слепота, когда дело касалось здоровья, – "Это всего лишь шишка, скоро пройдет", и чувств – "Она, конечно, не получала моего письма. Почта такая долгая и очень ненадежная". Но все же это удивляло его в Джеке Обри, гораздо более умном человеке, чем он казался тем, кто знал его недостаточно хорошо. С большим беспокойством он наблюдал за развитием этой болезни, за изменениями в атмосфере в Эшгроуве, куда мистер Хинкси продолжал наведываться с крайне неприятной регулярностью, часто появляясь за несколько минут до ухода Джека, и за началом перемен на "Беллоне". Джек по-прежнему был очень добр к нему, и в вопросах, связанных с эскадрой, он был вполне любезен с окружающими, но время от времени внезапная строгость и безапелляционный тон пугали тех, кто служил с ним раньше, и заставляли его новых подчиненных смотреть на него с некоторым беспокойством. Придется ли им плыть с новым Сент-Винсентом[67], также известным как Старый Джерви, или даже как Старый Черт, из-за его жестких требований к дисциплине?

Очевидно, что это конкретное и, по мнению Стивена, совершенно ненужное испытание самым серьезным образом сказалось на характере Джека Обри. Стивен чрезвычайно сожалел обо всей этой глупой истории, о страданиях двух вовлеченных лиц и тех, кто их окружал, о полной невозможности сыграть роль доброго друга-заступника, который все улаживает несколькими тихими, понимающими словами – возможно, иносказательными; и в этот момент его сожаление – сожаление, вызванное личной заинтересованностью, – было особенно ощутимым, поскольку он собирался просить об услуге, которую даже необычайно благожелательный, терпеливый и добродушный морской офицер не решился бы оказать, не говоря уже о человеке, который лихорадочно готовит эскадру к выходу в море, пока его самого изнутри пожирает неукротимый зверь сомнений.

Лалла остановилась и оглянулась на него: следовать ли ей в Портсмут или вернуться домой проселочной дорогой?

– Налево, срамница ты этакая, – сказал он, пихая ее коленом в бок. Он еще не совсем простил ее за то, что она выставила его дураком у виселицы, но к тому времени, когда они добрались до "Головы Кеппела", он смягчился и заказал ей отруби с патокой, ее любимое лакомство, прежде чем отправиться на пристань Хард и найти лодку, поскольку конюх сказал ему, что лошадь Джека все еще в конюшне.

– "Беллона" стоит далеко, сэр, – сказал лодочник. – и будет очень сыро. Хотите завернуться в этот кусок парусины, раз вы забыли свой плащ?

Несмотря на парусину, Стивен промок до нитки задолго до того, как они добрались до корабля. Когда они приблизились к ее оживленному, хорошо освещенному борту, лодочник заметил, что катер с "Темзы" стоит у русленя правого борта.

– Вы только посмотрите на них, они похожи на стайку попугаев, – сказал он, кивая на матросов с катера капитана Томаса, одетых в одинаковые эффектные костюмы и похожих на ватагу мокрых ярмарочных клоунов. – Полагаю, вам к левому борту, сэр?

– Конечно, – сказал Стивен. – И если вы скажете, что мне нужна небольшая удобная лестница, если таковая имеется, я буду вам очень признателен.

– Эй, в шлюпке, – позвали с "Беллоны".

– Слышу вас, – ответил лодочник.

– Вы сюда причаливаете? – спросили с "Беллоны".

– Нет, нет, – сказал лодочник, подразумевая тем самым, что он направляется именно туда, но что он без особого труда понял, что его пассажир не был офицером, а затем, повысив голос, добавил: – Джентльмен был бы признателен за небольшую удобную лестницу, если таковая имеется.

Повисло изумленное молчание, которое длилось даже дольше, чем надеялся лодочник, и он уже набирал в легкие воздух, подавляя смех, чтобы повторить, когда несколько знакомых голосов закричали, что доктору надо оставаться в лодке, что он точно поскользнется под дождем и что ему надо сидеть на месте, пока они не поднимут его на борт.

Так они и сделали, все его товарищи еще по "Сюрпризу"; на палубе они трогали его за одежду и говорили, что он промок насквозь. Почему он не надел плащ? Когда ветер дует с юго-запада, ему всегда следует надевать плащ. Он направился на корму, но капитан Пуллингс перехватил его.

– О, доктор, – сказал он. – коммодор в данный момент занят, не могли бы вы хотя бы сменить сюртук? Иначе вы насмерть простудитесь. Мистер Сомерс, – обратился он к вахтенному офицеру. – Будьте начеку, он вот-вот появится.

– Мистер Доув, – сказал Сомерс боцману. – Быть начеку. Он появится с минуты на минуту.

Помощник боцмана перегнулся через поручень, глядя вниз, на катер, поймал взгляд рулевого и многозначительно кивнул ему.

Дверь на корме открылась, и низкий голос, теперь уже не приглушенный, произнес с явным неудовольствием:

– Это все, что я хотел сказать. Подобное больше не должно повторяться. До свиданья, сэр.

Капитан Томас вышел, бледный от волнения, неся под мышкой журнал наказаний "Темзы"; он едва кивнул офицерам на шканцах, и его со всеми церемониями спустили в катер.

Том Пуллингс, бросив на Стивена многозначительный взгляд, сказал:

– Теперь в каюте никого нет, доктор, если вы решите пойти туда.

– А, вот и вы, Стивен, – воскликнул Джек, подняв голову от бумаг на столе, и сердитое выражение его лица сменилось более естественной для него улыбкой. – Уже вернулись? Боже мой, да вы просто насквозь промокли. Может, вам стоит сменить туфли и чулки? Говорят же, что ноги – самое слабое место. Возьмем, к примеру, пятку Ахиллеса... хотя вам же все известно про его пятки.

– Я собираюсь это сделать. Но пока что, Джек...

– Ну, в любом случае, выпейте-ка немного, чтобы согреться. Морская вода вреда не причинит, но вот дождь становится смертельно опасен, когда попадает за шиворот, – Он повернулся, достал из шкафчика бутылку в оплетке и налил им обоим по глотку великолепного рома, разлитого из бочек в год Трафальгарского сражения. – Господи, как же мне это было нужно, – сказал он, ставя стакан на стол. – Я просто ненавижу тех, кто постоянно и без всяких оснований порет матросов, – Он опустил взгляд на бумаги, и на его лице снова появилось сердитое выражение.