Разорение Лангедока - Майкл Болдуин Страница 30

– В таком случае он – трус.

– Поверь мне, он очень умен, – сказал Горбун.

Беседуя, мы быстро шли по улице. В те времена девушке позволялось ходить пешком, но только не с распущенными волосами.

– Не лети так, – предостерег меня Железноликий, – а то разорвешь свою невинность.

– Вы думаете, она там что, на живую нитку смётана? – спросила Мамли.

За это Ферблан дал ей пару легких пощечин, сняв кольчужную перчатку. Мне же он сказал:

– Как знаешь, Дева!

Так девственность моя, благодаря Мердену чуть было не утраченная, стала нарицательной. Железноликий пусть в виде прозвища, но вернул ее мне. Я приняла это прозвище с волнением, ибо оно дарует мифический статус, и от него не так-то просто избавиться, судя по опыту нескольких женщин, среди которых – даже бабушки, окруженные дюжиной внуков.

Мы шли по ночному городу, и я видела Безье таким, каков он есть. Сельская девушка, попав в город с родителями, пребывает в шорах. Отсутствие родителей наполняло болью мое сердце, но в то же время предоставило мне возможность поближе взглянуть на правду жизни.

Город ломился от чудес и неожиданностей, а уж другое такое скопище порока во всем графстве Тулузском следовало поискать. Мужчины рядились здесь в женские одежды, женщины – в мужские, а уж полумужчинам с женскими грудями, бородатым девицам и прочим подобным извращенцам я просто потеряла счет. Если все это являлось их физическими недостатками, я сострадала им. Многие из них размалевали лица.

Кругом царила любовь, открыто исповедуемая самыми разными людьми, включая вышеперечисленных. Любовью торговали на улицах, обменивали, ставили на кон, проигрывали в кости. Сгорая от отвращения и любопытства, я видела, как свободно обнимались мужчины, женщины и иные создания, бесстыдно переходя к задиранию юбок и распахиванию мантилий. Даже одетые в рубище и отрепья сладострастно приоткрывали свои лохмотья.

А под отрепьями и лохмотьями жадные руки находили одно и то же – вне зависимости от того, кто был их жертвой – мужчина, девушка или гермафродит, или, вернее, находили одно и то же, насколько я могла углядеть, а я могла углядеть ровно столько, сколько позволял мне Ферблан. Находили они лишь пот и мрак, как это мне, четырнадцатилетней, и разъяснила Констанс де Кулобр после случая, когда, выслушав непристойную песенку трубадура, я по глупости сочла ее забавной. В матушкиной кухне Ублюдок Мерден преподал мне урок на тему похоти, во время которого выяснилось, что похоть не прикрыта и кровава, а эти же казались вещами более высокого порядка – эта любовь, о которой пели мужчины, этот пот и мрак, а стоило мне почувствовать запах пота, я поняла, что все это отнюдь не забавно.

Я обернулась к Мамли за объяснениями, но она уже исчезла в ночи.

– Ей нужно заработать нашу похлебку и наш завтрак, – произнес Ферблан. – Вчера я истратил все свое золото.

– Стыдно предлагать женщине торговать своим телом ради вашего благополучия, пусть даже она шлюха. Вы не можете так поступать.

– Могу и должен, – усмехнулся Железноликий. – Кроме того, ля Мамлон больше не шлюха. Теперь она – содержанка, как всегда и хотела. Святой Мамли придется прокормить четыре рта плюс ее собственный, и она – наверху блаженства.

– Я думала, вы были ей другом, Ферблан.

– Я и сейчас ее друг, Дева. Я также ее содержатель. А ты хоть и чиста, как лепестки цветка, стала ее сводней. Она носит твои нижние юбки, будучи с мужчинами, и руки они запускают под твои складки и оборки. А за это она принесет тебе похлебку. Как ты вспыхнула, Перроннель. Я чувствую твой жар даже в столь жаркую ночь. Дева и сводня – парадокс, такой же приемлемый, как и многое другое в нашей жизни. Пусть он тихонько переваривается в твоей хорошенькой головке, только смотри не прижги его.

В этот момент небо решило излиться дождем, но не таким, чтобы все разбежались. Святая Мария Магдалина – покровительница парфюмеров, перчаточников, дубильщиков и кающихся грешниц – целую минуту плакала над парадоксом Ферблана и моим смущением.

Немногие пережили следующий день и могут припомнить эту минуту. Те, кому это удалось, клянутся, что она пролила кровавые слезы. А пока все эти люди пялились на то же, что и я, за отсутствием любимых, чтобы их отвлечь, и умерших, чтобы их расстроить, и развлекались, осмелюсь сказать, как только могли.

Я видела человека, глотающего огонь, человека, глотающего мечи, и человека, глотающего змей и веревки, и при этом они вряд ли состояли в родстве. Потом ко мне подошел мужчина, весь разрисованный картинками, которые, по его словам, находились у него под кожей. Дождь, наверное, уличил бы его во лжи, поплачь Ля-Мадлен чуть поусердней, но в этом случае человек этот едва ли сумел бы подрисовывать себя каждое утро, и, таким образом, наверняка существовал какой-то хитроумный способ нанесения узора на те части тела, до которых он не мог дотянуться. Горбун предположил, что, вероятно, с этого человека или заживо содрали кожу, или он просто ангел, прошедший сквозь большое окно в соборе. Железноликий ответствовал, что люди, с которых заживо сдирают кожу, умирают довольно быстро, а если бы ангел прошел сквозь стекло, то мы бы услышали об этом, потому что на свете наберется едва ли с десяток стекол, разрисованных подобным образом, и они известны всем и каждому.

Мужчина этот был не одинок. Его сопровождала женщина с цветком на лице. Она утверждала, что все ее тело покрыто цветами, но у Ферблана по-прежнему не было денег, а ля Мамлон (только что вернувшаяся с деловой прогулки, где она трясла юбкой в переулках или лежала под фруктовыми прилавками) заявила, что не собирается тратить кровные деньги на то, чтобы увидеть голую женщину. Она посоветовала нам подождать до завтрашнего вечера, когда праздник закончится и народ начнет оголяться за так, и мы не сможем отличить знатоков от идиотов, за исключением тех, у кого или картинки на заднице, или змеи между ног.

Потом мы видели мужчину, жонглировавшего ножами, за ним – мужчину, который, удерживал у себя на носу три скамеечки для ног, по которым, взбираясь и слезая, сновала наряженная дьяволом собачонка, заснувшая раз на самом верху. Мы также видели мужчину, стоящего на пирамиде из женщин, содомитов или еще каких-то существ, слишком непотребных, чтобы смотреть на них, хотя Немому, похоже, они очень понравились. Еще какая-то женщина крутила в воздухе сальто. Ее одежда не являлась ни женской, ни мужской,