Орлы в пустыне - Гордон Догерти Страница 2

Он медленно поднял шлем с парапета и надел его. Пока он затягивал подбородочный ремень, раздраженный дрожью в пальцах, во рту у него совсем пересохло. Все это время он, не мигая, смотрел на юг. Ничего. А потом… марево дрогнуло, и появилась серебристая точка, словно игла, пронзившая ткань, а затем она начала медленно расширяться, заполняя горизонт. Теперь барабаны рокотали в яростном ритме. Бум! Бум! Бум!

Бам! Слабым отголоском с улиц Безабде донесся колокольный звон.

— На стены! — проорал трибун в перерыве между ударами.

Из каждого квартала города затрубили римские рога. Позади поднялся гвалт офицерских выкриков. Кричали люди, грохотали по плитам сапоги, стучали копыта — теперь уже в галоп. Фалько услышал, как в домах позади захлопываются ставни и как с тяжелым, гулким лязгом деревянные засовы входят в бронзовые скобы, запирая четверо городских ворот. Он бросил взгляд назад. Улицы опустели, если не считать центурий, хлынувших к стенам из глубины города. Странно, но слепая старуха все еще стояла на крыше — молчаливая… наблюдающая.

Грохот кованых сапог усилился, и на куртину по обе стороны от угловой башни Фалько поднялись два десятка легионеров. Они рассредоточились вдоль стен — по бойцу на каждый просвет между зубцами. Еще трое взобрались на крышу башни, чтобы усилить пост Фалько и Ария, принеся с собой запах пота и недоеденной пшеничной каши. По стенам сновали рабы: они тащили охапки дротиков-спикул и кожаные ведра с камнями для пращей. Кое-кто нес горящие жаровни и плетенные из ивовых прутьев сферы размером с человека. Артиллерийские расчеты, тяжело ступая по каменным ступеням, поднимались на восемь надвратных башен города, поднося связки болтов с железными наконечниками к установленным там баллистам. Эти машины походили на огромных железных орлов, чьи клювы гордо целились в пустоту пустыни. Лучники-забдицены разбились на малые группы, за каждой из которых закрепили отдельную башню. К Фалько и Арию прислали шестерых; у каждого за спиной крест-накрест висели два колчана. Они что-то лопотали на своем гортанном наречии, не отрывая глаз от юга. Фалько и Арий знали лишь пару слов на их языке, но когда соплеменники запричитали: «Шахиншах идет! Царь Царей здесь!» — переводчик им не потребовался.

Фалько и Арий молча наблюдали, как серебристая масса на горизонте, выстроившись «бычьими рогами», подошла к Безабде на расстояние мили, вздымая за собой исполинскую стену пыли. Даже слухи не предвещали такой мощи. Казалось, коннице Саваран, лучшим воинам шахиншаха Шапура, нет конца: всадники на высоких, сильных конях, облаченные в куртки из железной чешуи и остроконечные шлемы с колышущимися шаровидными султанами. По обе стороны от могучего конного крыла маршировали две огромные пехотные дивизии: море наконечников копий, плетеных щитов, головных платков и шлемов — бронзовых, кожаных, железных. Каждое подразделение несло свой драфш — шесты с яркими полотнищами красного, зеленого, золотого и синего цветов, на которых были изображены медведи, олени, аспиды и львы. Знамена трепетали на этом серебристом приливе, точно паруса кораблей. Последними из знойного марева выступили колоссальные существа, подобных которым Фалько никогда прежде не видел: звери с гибкими бронированными хоботами, окованными бронзой бивнями и полными лучников кабинками на широких спинах. В перерывах между ударами барабанов слоны яростно трубили. В самом сердце этого воинства зороастрийские маги несли великолепный Драфш Кавиан — стяг высотой с дерево, увенчанный золотым изображением парящего ангела-хранителя, получеловека-полуорла.

Фалько попытался облизать губы, но язык намертво присох к нёбу. Сколько же там персов? Сорок тысяч? Больше? Он оглянулся на стены Безабде. Три легиона и местные лучники — всего не более шести тысяч человек. Но не успел он даже попытаться оправдать этот абсурдный перекос сил, как персидская армия сомкнулась вокруг города, словно руки душителя. Он заметил, что враг притащил с собой сотни лестниц и осадных машин: камнеметы, деревянные осадные башни и тараны. Один таран был просто чудовищным — с бронзовым клювом и покатой защитной крышей; чтобы сдвинуть его с места, требовалось больше сотни потных, закованных в кандалы рабов. По земле скользнули бледные тени. Фалько, не поднимая головы, понял: это не облака, а птицы-падальщики слетаются посмотреть, какое угощение ждет их к закату.

— Проклятье, — выдохнул Арий, переминаясь с ноги на ногу. — Во рту сухо, как в песках, а пузырь раздулся до размеров арбуза. Почему это всегда случается прямо перед схваткой?

— Эх, старое доброе «солдатское проклятие», — отозвался Фалько, стараясь говорить непринужденно, но голос выдал его. Он заметил, что Арий не сводит глаз с гигантского тарана, то и дело поглядывая на камни под ногами. — Не дрейфь. Глянь, куда прет эта дура — к западным стенам. Там эскарп крутой, а стены крепкие. Им его туда ни за что не затащить.

Но пока он это говорил, холодная рука страха сжала и вывернула его внутренности. Как, ну как им выстоять сегодня? Он подумал о маленьком Паво и вдруг почувствовал себя дураком из-за того, что оставил мальчика одного. Дрожащей рукой он потянул за один из кожаных шнурков на шее. На нем висела бронзовая фалера — тонкий диск, воинская награда, размером меньше монеты. Он заслужил её в битве против маркоманов в далеких северных лесах. По краю шла чеканка: «Legio II Parthica». Фалько протянул руку к Арию.

— Возьми, — сказал он.

Арий нахмурился:

— Зачем? Ты её заслужил. Тебя называли безумцем, когда ты бросился в атаку, и героем, когда эта атака решила исход боя!

— Если я здесь лягу, — тихо проговорил Фалько, чтобы не услышали другие, — у Паво никого не останется.

Он умолк и сглотнул; невыносимая тоска по прошлому, по дням перед самым рождением сына, по тем редким мгновениям, когда он обнимал жену, захлестнула его. Роды были тяжелыми, но боги миловали — хотя бы Паво выжил.

— Возьми. Если ты выберешься, а я нет — передай её ему. Я столько всего должен был ему сказать, столько всего он должен знать. Я хочу, чтобы он хотя бы знал, что я думал о нем… в самом конце.

На миг лицо Ария стало мертвенно-бледным, но затем он выдавил из себя ободряющую солдатскую улыбку и выхватил фалеру.

— Вечно ты впадаешь в меланхолию перед боем, — буркнул он с хриплым