Разорение Лангедока - Майкл Болдуин Страница 13

тот факт, что четыре женщины находятся в четырех разных местах, вызывает враждебные чувства и ведет к переутомлению, то почему бы не собрать их в одной комнате, чтобы каждый мог ясно видеть, что он ничуть не обделен, что игра ведется честно и справедливо. И вот мамины покои, обычно тихие, как пещера отшельника – я имею в виду отшельниц, – стали местом изощренного насилия.

Первыми появились Колючка и Одноглазка – их не то внесли, не то втащили, не то пинками загнали в комнату. Колючка сопротивлялась изо всех сил, а для Одноглазки время битв уже прошло. Их – с заплывшими глазами, распухшими лицами, истерзанными губами, выбитыми зубами, всех в крови и синяках – встретили громкими одобрительными выкриками, как быков, выходящих на арену. Одобрение относилось отнюдь не к девушкам, а ко всем тем милостям, которыми их осыпали. Я не скажу, что несчастные создания держались с достоинством. Смерть их никто не назвал бы красивой, а вид – элегантным или сдержанным в то время, как эти выродки зверски били и по-скотски насиловали бедняжек, но простая истина их присутствия вызвала во мне неожиданные воспоминания и мысли. «Истина» – это латинское слово, которому научила меня матушка. Я жалею, что так редко задумывалась над ее словами и поступками, но помню, как она говорила, что «истина» значит «событие» и в то же время «дело», особенно для женщин, и это событие – поскольку уж оба понятия выражены одним словом – должно означать то же, что и дело. Вера моей матушки была довольно странной, но раз уж матушка умерла за нее, то я решила, что попытаюсь проникнуться этой верой, пока еще жива. Наши служанки умирали не из-за матушкиных истин, а потому, что они – матушкины служанки и к тому же женщины. В этом заключалась их истина. В том же состояла и истина Констанс де Кулобр. Гнусные мерзавцы втащили в комнату бесформенный тюк, которым оказалась сама мадемуазель – ее руки, ее ноги, ее распущенные волосы. Распустить даме волосы или расплести взрослой женщине косы – страшное оскорбление, зато до чего же приятно, вцепившись в них, тащить Констанс – как, впрочем, и меня, и Колючку и Одноглазку, – за собой. И если уж распустить женщине волосы считалось оскорблением, то каким же надругательством над нею было ослабить узел ее пояса, зашит он или завязан, а ведь ни одной из терзаемых ими на мельнице не позволили оставить ни накидки, ни сорочки, ни нижней юбки. Одежда Констанс де Кулобр была сорвана с нее до последней нитки, а может, разрезана мечами на куски, ведь добротную, крепкую ткань так просто не разорвешь… Некоторые из них насильники привязали к конечностям Констанс, чтобы развести как можно шире в первую очередь ее ноги, за одно уж и руки, а те куски, что не удалось затянуть на ее горле, они затолкали ей в рот в виде наказания за нежелание разговаривать с ними. До последнего вздоха она оставалась сама собою – камеристкой матушки, дамой знатной дамы и самой высокомерной на мельнице. Она никогда не тратила слов попусту, тем более на низшие классы, к каковым она причисляла всех мужчин, а если и есть что-то, чего самцы пережить не могут, так это когда с ними не разговаривают, – занимаясь своими жалкими фокусами, они нуждаются в постоянном одобрении. В гробовом молчании плоть этих вонючих мерзавцев входила в ее плоть и выходила из нее; иногда они брали ее вдвоем одновременно, и одна пара сменяла другую, но если когда-нибудь и существовала женщина, слишком хорошо воспитанная, чтобы обращать на это внимание, то звали ее Констанс де Кулобр.

До этого я никогда в жизни не видела женщину настолько обнаженной, не исключая и себя самое. Если я когда и пыталась рассмотреть свое тело, то довольствоваться приходилось лишь отдельными фрагментами, которые удавалось увидеть либо стоя спиной к матушкиному зеркалу и глядя в него через плечо, либо опустив взгляд в вырез нижней сорочки или ночной рубашки. Как говорила мне де Кулобр, женщина, усердно работающая иглой, так или иначе становится слишком близорукой, чтобы видеть собственное тело.

Появление Колючки повергло меня в состояние шока. На ней не оставили ни клочка одежды, – ей даже рот не заткнули. Колючка была совершенно голой, как любой из сорванцов в заводи, но они-то прячутся в воде… Должна заметить, что, поскольку ни вода, ни даже брызги не прикрывали ее наготу, она изрядно отличалась от мальчишек. Некоторые части ее тела оказались больше, а некоторые – гораздо меньше по сравнению с тем, что, руководствуясь здравым смыслом, ожидала увидеть я. Вид обнаженных женщин был так необычен, что преисполнил меня благоговейным страхом. Может, мужчины и есть мальчишки, научившиеся ходить в одежде (кстати, к негодяям, заполонившим наш дом, последнее не относится), а вот женщины происходят от существ, которые одежды никогда не снимают, за исключением, как мне сказали, некоторых предметов перед тем, как отойти ко сну, но и это – не в матушкином доме. У бедной Колючки не имелось ни малейшего шанса отойти ко сну, разве что только заснуть навсегда, что, честно говоря, представляло для нее гораздо большую милость, чем костер, который нам обещали. Если вам когда-нибудь доводилось видеть козлов, пытающихся поделить единственную козу, или лягушек, карабкающихся на лист кувшинки, вы без труда представите, в какую жуткую ситуацию попала Колючка. Молодые козлы в ожидании самки не слоняются вокруг, пожевывая чертополох, как это делают козы в ожидании самцов, – они громоздятся друг на друга, бодая своих соперников. У козлов и в мыслях нет причинить самке вред, но от всей этой борьбы страдает именно она, и если косточки у нее тонкие, то они ломаются. Косточки Колючки тонкими не назовешь, но они сломались, и уже не один раз.

Не знаю, почему мне вздумалось сравнить этих чужеземцев с домашними животными, – если наблюдать за скотиной, то благонравность поведения просто бьет в глаза. Это касается даже свиней, в особенности их обращения с самками, и ведь именно самки настаивают на соитии. Самцы же дерутся далеко не всегда – это, скорее, вопрос математики, а не дурного нрава.

Мы держали в доме несколько овец, как некоторые держат кошек. (Овцы – опрятные животные и не гадят где попало, тем более если у вас есть Одноглазка, которая тут же убирает за ними.) После того как эти звери, люди Мердена, вырезали Колючку и Мари-Биз из их одежды (а ведь Мари носила больше нижних рубашек, чем остальные, чтобы защититься от кухонного