Я видел снежного человека - Геннадий Мартович Прашкевич Страница 12

«Бросьте его в колодец, — приказал вождь. — И не давайте пищи».

В одном из глухих переходов открывался под ногами темный сухой колодец.

Люди трибы ходили в этом участке пещеры осторожно, поэтому на сырых стенах запечатлелось множество отпечатков самых разных рук. Вот в такой колодец бросили Напилхушу. Добрые женщины тайком подбрасывали ему куски вяленого мяса, пластинки сухого мухомора. Он медленно жевал мухомор и мелодично стучал чужими берцами по каменным стенам.

 «… когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…»

Было слышно, как в темной галерее по соседству по скользкому спуску известняковых плит с уханьем катается пещерный медведь. Грязную поверхность ноздреватых плит медведь, наверное, заездил до блеска. В кромешной темноте взбирался на самую верхотуру, фыркал от удовольствия, съезжал вниз. Он делал это снова и снова, и Напилхушу стал бояться, что однажды медведь съедет прямо к нему. Вот почему, когда вождь наклонился над колодцем и в тысячный раз спросил: «Мечта или пища?» — Напилхушу скромно ответил: «Пища».

Девушки и женщины стонали от разочарования.

Проклятые суфражистки! Чтобы сдавшийся певец не мог приблизиться к их лежанкам, на всех подходах они рассыпали теперь сухую скорлупу колючего дикого ореха и хрустящие раковины пещерных улиток. И к общему костру Напилхушу больше не допускали.

 «… и меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он…»

А спал Напилхушу на голом полу, положив круглую плешивую голову на спину древней неприхотливой черепахи, помеченной ладонью какого-то допотопного художника.

11

Ушшу был.

Хаммату был.

Хутеллуш был.

Еще второй Тишуб был.

Второго Тишуба убили женщины.

Так незаметно убили, что если бы не вылезший язык и черное лицо, подумали бы — сам умер. Его до этого так и прозвали: Тишуба — Костяное лицо. Правда, очень твердое было у него лицо, удары нисколько не портили.

Однажды пришли нежные дни тепла. Зеленые листья выросли до размеров ушей бурундука. Триба запаслась мясом и кореньями на всю зиму. Радуясь, Тишуб громко пел у костра. «Женщину хочу», — пел иносказательно. Опухший от переедания и мухомора вождь понимающе кивал.

«Чужую женщину хочу», — иносказательно пел Тишуб.

«Чужая женщина — ловушка для мужчины, — понимающе кивал вождь. — Чужая женщина — она как глубокий ров. Она — как нож, бьющий в сердце. Как Старая падь, которую не каждый пройдет».

Старой падью звали угрюмое ущелье, прорезанное в скалах рекой.

Известняковые склоны там были такие крутые, что зимой тяжелый снег почти не держался. Большим преступлением считалось говорить в Старой пади даже шепотом. Может, поэтому, рассердившись, вождь однажды ударил Тишуба тяжелой костью по голове. Если бы по лицу — это еще ничего. Но ударил по голове.

Тишуб хворал целое лето. А, отхворав, стал жалкий, согбенный.

Все равно, пугливо пригибаясь, ходил за дочерью вождя, отслеживал все ее передвижения.

«… молился всерьез

(впрочем, как вы и я)

тряпкам, костям и пучку волос —

все это пустою бабой звалось,

но дурак ее звал Королевой Роз,

впрочем, как вы и я…»

Пугался, но ходил.

Вожделение владело Тишубом.

Притаившись за темным углом, подолгу прислушивался.

Вот протопал старый Ухеа, потащил бивень для зачистки… Вот вскрикнула поганая летучая мышь… Вот ужасно захохотали косматые подружки, нежно прошлепала ножками младшая жена вождя… Если неожиданно выскочить, мечтал Тишуб, можно стать товарищем по жене… Но понимал: лучше не выскакивать…

Терпеливо ждал встречи с дочерью вождя. Очень радовался.

Но дочь вождя ему не радовалась. А однажды ударила его в костяное лицо тяжелой бычьей челюстью. Строгая. У нее были толстые ноги и чувственные красные губы. С нею всегда ходили три косматых подружки. Родив горластого первенца от плечистого охотника Хутту, умевшего в одиночку поднимать камень, запиравший вход в пещеру, дочь вождя заодно выкармливала и некоторых чужих детенышей. У нее было доброе нежное сердце и самое вкусное молоко. Она могла обнимать любого мужчину всю ночь, только Тишуба не хотела.

 «… от моей юрты до твоей юрты горностая следы на снегу…»

Дочери вождя вообще не нравились низкие хриплые голоса. Но она любила драчунов, и сама любила подраться. По ее указанию косматые подружки часто колотили Тишуба в темных переходах. Они были веселые. Иногда садились на Тишуба и подолгу ездили на нем, как на олешке. Как уздой схватывали костяное лицо ремнями, отводили в отдаленный грот, хихикая, насиловали. Говорили: «Вот веселые посиделки». От всего этого Тишуб, вдобавок к слабости и синим губам, еще начал хромать. Потом волк откусил ему два пальца на левой руке. Стал стесняться, прятался от косматых подружек.

 «… от юрты твоей до юрты моей потянул сероватый дымок…»

Только на Праздник первого снега вышел из пещеры. Но и сейчас боялся, что в такой день обязательно будут веселые посиделки, а потом косматые подружки опять поймают его и изнасилуют.

Шел медленный снег.

В природе растворена нежность.

Решил заночевать вне пещеры, где плохо пахло, — нашел пустую медвежью берлогу и там лег. Зарылся с головой в ветки. Полный хороших снов, проспал всю зиму. Как медведь, оброс бородой. Целых шесть месяцев проспал, за все это время только два раза перевернулся с боку на бок. И встал весной.

Белый мамонт, проверявший пастбища, увидел Костяное лицо.

Сильно удивился. Долго гонял выспавшегося певца по лесу, даже косматые подружки так его не гоняли. Рыжая челка вперед, как козырек бейсболки. Хобот как волосатая рука. Один бивень огромный, стертый, позеленевший от лишайников, но все равно блестящий, потому что все время в работе, другой — как безобразная роговая бородавка. Догнав, бросил сильно помятого Тишуба у входа в пещеру. Сам довольно встал рядом. Трубил, вытирал толстые ноги о траву.

С этой поры Тишуб неподвижно лежал в своей темной каменной нише.

Ничего больше не мог, только заняться горловым пением мог. Тайно приходили к Тишубу косматые подружки, тискали его, гладили по голове, занимались с ним торопливым сексом, он отказать не мог — сил не было.

Падали с кровли камешки. Вечность текла, искусство мельчало.

В темные вечера Люди льда подвывали горловому пению Тишуба.

Страшные отзвуки долгих продымленных