Разорение Лангедока - Майкл Болдуин Страница 11

к ребрам и заставив все тело биться в жутких конвульсиях, на которые невозможно было смотреть без содрогания. Несмотря на все это, мне кажется, что батюшка и не думал сдаваться, если бы не матушкина стряпня. Он все еще держался на ногах, рыча от боли и решимости выстоять, беспрерывно корчась и поворачиваясь вокруг своей оси, как один из его собственных жерновов, и тем не менее ухитряясь сбивать с ног своих противников и выбивать им зубы древком копья, пронзившего ему локоть и ребра, когда один из этих негодяев подбежал к нему с ковшом, наполненным кипящей похлебкой, а второй – с целым котлом.

– Не тратьте зря похлебку! – воскликнул Мерден.

К этому моменту батюшка уже насквозь пропитался обжигающей жижей – от макушки до пряжки на поясе – и в шоке медленно оседал на землю. Он и упасть-то толком не мог, подпираемый пронзившим его копьем. Через одну-две секунды под тяжестью тела копье почти целиком вышло с другой стороны, а затем сломалось.

– Не пытайтесь добить быка, пока он еще на ногах, – наставительно заметил Мерден. – Если вы ударили его как следует, то он грохнется и подохнет без вашей помощи.

После того как копье сломалось, вид батюшки ему разонравился, и он жестом приказал двоим из своих людей перерезать ему глотку, чтобы тот не вздумал встать и опять прикончить кого-нибудь.

– Не режьте ему глотку – его кровь наведет порчу на женщин! – закричал кто-то, словно этих негодяев волновала какая-то там порча.

Этот малый подбежал к батюшке и стал бить его по голове. Так убивают ягнят и свиней, когда подручный мясника слишком пьян, чтобы найти артерию, и меня всегда воротило от подобных зрелищ, но, глядя на то, как они добивают батюшку, я была совершенно бесстрастна, да и до слез ли, если ты – на очереди.

Батюшка рычал, ругался и пытался встать, находясь практически при смерти, – и они перерезали ему горло, как приказал Мерден. Но кровь не полилась. Они резанули где надо, но крови не дождались, – вся она вытекла из первой раны. С тех пор я не раз видела, как умирают мужчины. Ни один из них не сделал этого лучше, чем батюшка, хотя осмелюсь сказать, он разочаровал матушку, присоединившись к ней подобным образом: без молитвы, рыча и, наверное, ругаясь.

Покончив с ним, люди Мердена покончили и с жалким подобием порядка. Я никак не могла поверить, что батюшки больше нет, хотя собственными глазами видела, как его убили. Если бы нас оставили одних, мне, может, удалось бы оживить матушку глотком воды, а она бы вернула к жизни батюшку, дав ему винца… Нас всех посещают эти глупые мысли, а особенно если мы лишены возможности прижать любимых к груди и убедиться, что жизнь покинула их. Кроме того, даже мужчины умирают не так всецело, как животные, у которых нет души, а уж женщины тем более, по крайней мере моя матушка – наверняка.

До сих пор мы были поглощены убийством, а это дело грязное; теперь же часок-другой можно отвести насилию. Женщинам приходится умирать, более того, они умирают постоянно и значительно чаще, чем мужчины, как изначально и задумал Создатель. Войны изобрели именно для восстановления баланса, но женщин убивают и на войне.

Не знаю, какую порчу могла бы навести на нас батюшкина кровь, но всем остальным она явно пошла на пользу. Как известно, при виде крови мужчины звереют. О мясниках идет дурная слава, особенно среди молоденьких девиц, если только те не выходят за них замуж; и вид у мясников всегда чересчур самоуверенный. Так же выглядел и этот головорез де Монфор, место которого было на бойне, если я правильно представляю себе тех, кто для нее подходит.

Он посмотрел на матушку, потом – на меня, прислушиваясь в то же время к крикам и стонам Колючки и Одноглазки, а также к тишине, вернее, к глухим звукам, которые накладывались на тишину, указывая местонахождение Констанс де Кулобр и Мари-Биз. Затем, чтобы привлечь всеобщее внимание, он отвесил мне звонкую оплеуху.

– А теперь, храбрецы мои, благородная дама, или что там от нее осталось, а также и дамы этой дамы – в вашем распоряжении. Пусть только кто-нибудь попробует сказать, что я несправедлив в этих делах.

Бандиты радостно загалдели; но наша комната была единственной, где эти мерзавцы еще ждали каких-то там разрешений. С полдюжины негодяев стали растягивать находившуюся без сознания матушку за конечности, в основном за ноги, а остальные прислушивались к тому, что происходит в соседних комнатах. Все это произошло не раньше, чем раздался голос Мердена:

– Я первым возьму эту маленькую девственницу за всех вас. Потеть над ней, лишая ее невинности, – дело неблагодарное, особенно когда солнце еще высоко, и мне не хочется, чтобы хоть кто-нибудь мог сказать, что я не в состоянии проложить этот путь. Твоя девственность – это драгоценный ларец, – прошептал он мне на ухо. – Открывать его будет так же приятно, как выкапывать трюфели, если только нам удастся уединиться где-нибудь.

Ни один мужчина еще не говорил со мной подобным образом, – думаю, это называется любовной болтовней, и при других обстоятельствах я могла бы отнестись к ней иначе.

Его люди, по крайней мере некоторые из них, надеялись поглазеть на это зрелище, как глазеют на карликов и шутов во время праздничного застолья.

– Уж я-то задам малышке жару, – пообещал Мерден.

Он шарил по мне с таким усердием, что стянул мои нижние сорочки, или одну из них, с плеч до самой талии. При этом верхняя одежда осталась где была, и под нею болтались некоторые части моего тела, – я имею в виду те, которых у маленьких девочек нет, а когда они появляются, их следует прятать от посторонних глаз.

– Уи[6], – закричал кто-то из людей Мердена. – Насаживай ее на вертел медленно и осторожно.

– На вертел милорда де Монфора, если я что-нибудь понимаю в стряпне.

Очередное упоминание о костре понравилось мне еще меньше, чем остальные предложения Ублюдка, хотя выражение «задам ей жару» употреблялось у нас сплошь и рядом, стоило только мужчинам расслабиться за кружкой вина подальше от женских ушей.

Тем временем люди Мердена воплями выражали свое одобрение и продолжали его подначивать.

– Уи, – орали они, как будто это слово выражало высшую мудрость.

Странное словечко это «уи». Я знаю его, но не люблю. Они произносят его как «ойль» или «ой», вместо того чтобы сказать «ок»[7], как это делаем мы, и когда слушаешь их болтовню, то создается впечатление, что