Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 96

Впрочем, и скука тоже однажды умирает. И теперь – в 20**-м – нет уже никого. Уже умер и тот шалун, и тот Писарев, и тот воображаемый постаревший Александр Сергеевич – все умерли. Пепел их давно разметала первая революция, вторая, Гражданская война, Отечественная, культ личности, оттепель, застой, перестройка. Слишком много праха, слишком много смертей. Всех и не упомнишь.

Вот и Пушкина не помнят. Нет его в 20** году. Не работает.

Кто-то еще в двадцатых годах пытался аукаться его именем, но уже в семидесятых Иосиф Бродский сказал: Баратынский интересней.

Школьная ли программа все уничтожила, или мы просто улетели в небеса, но чудным мгновением нас уже не проймешь.

Это как у того же Зощенко:

Девяносто лет назад убили на дуэли Александра Сергеевича Пушкина. Вся Россия, можно сказать, горюет и слезы льет в эту прискорбную годовщину. Но, между прочим, больше всех горюет и убивается Иван Фёдорович Головкин. Этот милый человек при одном только слове – Пушкин – ужасно вздрагивает и глядит в пространство.

И как же ему, братцы, не глядеть в пространство, если обнаружилась такая, можно сказать, печальная, теневая сторона жизни гениального поэта.

(Из рассказа «Пушкин»)

Мы и есть этот коллективный Иван Фёдорович Головкин. Вздрагиваем и глядим в пространство. А что уж там входит в наш дремлющий ум – загадка!

Но есть один текст, который переживет и нас.

Нет, не упомянутое уже «Я помню чудное мгновенье…» (это стихотворение какое-то очень альбомное, замкнутое на себе, гладкое, как яйцо, да и какое может быть «воскресли вновь»? Ничего вновь не воскреснет в нашей жизни: уж былая страсть точно).

И даже не «Я вас любил, любовь еще, быть может…» – нет, не может, мы против этой мягкотелости. Что значит «любимым быть другим»? Нет, никогда! Пусть так и помрет в одиночестве. В старом шушуне.

Нас переживет вот это:

Приди – открой балкон. Как небо тихо;

Недвижим теплый воздух, ночь лимоном

И лавром пахнет, яркая луна

Блестит на синеве густой и темной,

И сторожа кричат протяжно: «Ясно!..»

А далеко, на севере – в Париже —

Быть может, небо тучами покрыто,

Холодный дождь идет и ветер дует.

А нам какое дело? слушай, Карлос,

Я требую, чтоб улыбнулся ты…

Потому что, как мы отлично помним, имя Пушкина – веселое.

Белозубое, молодое, наглое, созданное для любви.

Чужой Чаплин

Была такая песенка у Камбуровой в поздние советские годы – «Чарли Чаплин», на стихи Мандельштама. Но то, что в песне звучит органично (там же музыка важна, театральность, интонация, да и текст не полностью), в поэтическом тексте смотрится странно.

Текст у Мандельштама как будто недорожденный. Недожеванный.

Такое ощущение, что это черновик. (Или он искал новую форму, но не до конца еще понял, что ищет?)

Чарли Чаплин вышел из кино.

Две подметки, заячья губа,

две гляделки, полные чернил

и прекрасных удивленных сил.

Чарли Чаплин – заячья губа,

две подметки – жалкая судьба.

Как-то мы живем неладно все – чужие, чужие.

Это самое начало текста, в дальнейшем ритмическая странность повторится, и не только со словом «чужие». Например, со словами «и даже знаменит» (опять торчат, как вставная челюсть).

Но что нам до будущего? (Во многих изданиях текст печатается иначе, чем здесь, но там и так какая-то путаница с заглавными буквами в начале строк, поэтому я сознательно выпрямляю текст.) Мы ведь уже со второй строфы не знаем, что с этой корявой строчкой делать. «Чужие, чужие» как будто виснет в воздухе. Композитор Дашкевич, автор музыки, это чувствует и просто добавляет: «Чарли Чаплин».

…две подметки – жалкая судьба.

Как-то мы живем неладно все —

Чужие, чужие, Чарли Чаплин.

И все становится на место. Но так ли хотел сам Мандельштам?

Все стихотворения 1937 года (а стихотворение или его набросок про Чарли Чаплина помечено началом июня 1937-го) вполне классичны в просодии: там нет этих разрывов текста и интонации, нет этих подвешенных слов. Ни текст «На меня нацелилась груша да черемуха…» (4 мая 1937-го), ни «Я около Кольцова, как сокол, закольцован…» (9 января 1937-го), ни одно другое стихотворение не рассыпаются у нас на глазах, как чаплинское. Нигде строчки не прыгают и не ломаются, как здесь. То ли действительно черновик и публикатор просто перенес все, что увидел в рукописи, то ли уже начало́ рассыпаться сознание самого Мандельштама, а потом взбодрило само себя и ненадолго успокоилось.

Оловянный ужас на лице,

Голова не держится совсем.

Ходит сажа, вакса семенит,

И тихонько Чаплин говорит:

Для чего я славен и любим

и даже знаменит?

И ведет его шоссе большое

к чужим, к чужим.

Откуда такая грубая склейка?

Может, потому что Чаплин (а Мандельштам ценил его фильмы, любил смотреть: Чаплин еще проковыляет у него в стихотворении «Я молю, как жалости и милости») сам как раз и есть этот грубый монтаж? Он настолько груб (слишком широкие штаны, узковатый пиджак, котелок, усики – все это легко нарисовать как шарж), что сразу вываливается на нас с экрана и запоминается.

Он и семенит, как шарж, гибрид, соединение и нагромождение странностей. Его носки разведены так, как всегда разведены ступни у балерины. Он как будто хочет танцевать, но ковыляет. Он как будто хочет идти вперед, но медлит (так далеко не уйдешь). От этого и смешны все погони полицейского или обидчика за ним: в принципе, догнать-то его не сложно, но почему-то все никак не выходит.

Или та же шляпа: он часто ее приподнимает (характерный, тоже противоречащий самому себе жест, жест-подлог: он вежливо приподнимает котелок и тут же бросает в соперника тортом или «благодарит» за прилетевший бисквит). Приподнимает, но никогда с ней не расстается. Она – вечная. Это как кощеева иголка: лишившись ее, герой лишится себя.

Так Чаплин становится символом.

Нарисуй усики, черную шляпу, лучше круглую, и ты можешь даже не прорисовывать лицо. Ни глаз нет, ни носа. А Чарли Чаплин уже есть.

В «Механическом балете» (фильм Фернана Леже) Чарли Чаплин составляется на наших глазах частями механического кубистского натюрморта. Вот есть фигура, вот есть лицо над фигурой, даже черные густые волосы есть, но мы еще никого не узнаём.

Но тут