Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 92

Интересно, что он тогда читал? Что-то из стихов покойного, любившего при жизни сидеть на этой скамье?

Полюбил бы я зиму,

Да обуза тяжка…

От нее даже дыму

Не уйти в облака.

Или из своего?

Я рад, сегодня снег! И зимнему беззвучью

В спокойном сердце нет преград.

В окно высокое повсюду смотрят сучья

И белый свет, – которому я рад.

Несостоявшийся призрак Анненского обернется, Гумилёв подойдет к нему: «Василий Алексеевич, вы?.. Я не узнал было».

Призрак представится остальным: «Комаровский».

Вообще вся эта сцена с неожиданной поездкой к скамье Анненского напоминает Тэффи (а ее еще ругали: дескать, все сгущала, придумывала), хрестоматийный ее рассказ «Демоническая женщина»:

Кавалеру, провожающему ее с бала и ведущему томную беседу об эстетической эротике с точки зрения эротического эстета, она вдруг говорит, вздрагивая всеми перьями на шляпе:

– Едем в церковь, дорогой мой, едем в церковь, скорее, скорее, скорее. Я хочу молиться и рыдать, пока еще не взошла заря.

Церковь ночью заперта.

Любезный кавалер предлагает рыдать прямо на паперти, но «она» уже угасла. Она знает, что она проклята, что спасенья нет, и покорно склоняет голову, уткнув нос в меховой шарф.

– К чему?

Вот и я хочу спросить: к чему? Ну вот зачем они поперлись ночью с Царскосельского вокзала в Царское Село смотреть на скамейку покойного Анненского?

И зачем там сидит Василий Комаровский и читает вслух (и почему в одиночестве?) не поддающиеся теперь никакой нашей атрибутации стихи?

Зачем они поперлись, не знаю. Почему он сидит – понятно. У Василия Алексеевича есть на это уважительная и мучительная причина. Он сумасшедший.

«Несколько раз сходил с ума и каждый раз думал, что умер; когда умру, вероятно, буду думать, что сошел с ума», – так он сказал однажды.

И этих тонких, измученных, в шубах и шапках, стоящих перед ним в ночном заснеженном, глухом и безлюдном парке поэтов он тоже о своем неотвратимом сумасшествии честно предупредил.

«Как же вам не страшно здесь сидеть одному по ночам?» – спросит его Георгий Иванов (к слову сказать, может, всю это сцену и придумавший – говорят, он многое придумал в своих «Петербургских зимах»).

«Нет, когда я здоров, мне ничего не страшно. Кроме мысли, что болезнь вернется», – низким, сиплым, каким-то деревянным голосом ответит ему Комаровский. У него и рукопожатие было какое-то деревянное. Как у автомата.

Николай Гумилёв знает, о чем этот одеревеневший человек говорит: Василий Комаровский – непридуманный сумасшедший. Когда он болен – он буйствует, когда здоров – полон чудаческого добродушия. Сейчас у него «просветление», вот он и гуляет. («А вообще я больше в больнице живу».)

Сутулый, крепкий, широкоплечий.

А в стихах прячется за гармонический звук, «поет».

Я начал, как и все – и с юношеским жаром

Любил и буйствовал. Любовь прошла пожаром,

Дом на песке стоял – и он не уцелел.

Тогда, мечте своей поставивши предел,

Я Питер променял, туманный и угарный,

На ежедневную прогулку по Бульварной.

Здесь в дачах каменных – гостеприимный кров

За революцию осиротевших вдов.

В беседе дружеской проходит вечер каждый.

Свободой насладись – ее не будет дважды!

«В Царском Селе»

В этом тексте есть только две удачные строчки: «Любовь прошла пожаром, / Дом на песке стоял – и он не уцелел». В стихах Серебряного века много таких удачных строк: они, правда, потом все тонут в никак не заканчивающемся, как пожар или тоска, стихотворении. А надо было просто не дописывать. Оставить удачное место – и всё.

Однажды так сделал Брюсов, и это теперь самое его известное произведение. Ахматова убоялась, и у нас нет отличного моностиха: «Не стой на ветру».

Но если ты не можешь сделать текст из одной строчки, сил не хватает, емкости, то пусть будет две, окей. Вот как у Комаровского:

Я трепетал, могущий и бессильный,

Я трепетал, и пел, и трепетал.

Ну здорово же? Так бы и оставить это двустишие. Как отдельное стихотворение. Но увы. Перед этим еще много слов: «И сын ее. Но мудрости могильной / Вкусивший тлен. И радость звонких жал?» Святые угодники. Что он там вкусил? Какие такие радостные звонкие жала?

Хотя и в «длинных» стихам Комаровскому сквозь слезы легко улыбалась удача.

Где лики медные Тиверия и Суллы

Напоминают мне угрюмые разгулы,

С последним запахом последней резеды

Осенний тяжкий дым вошел во все сады,

Повсюду замутил золо́ченные блики.

И черных лебедей испуганные крики

У серых берегов открыли тонкий лед

Над дрожью новою темно-лиловых вод.

Гляжу: на острове посередине пруда

Седые гарпии слетелись отовсюду

И машут крыльями. Уйти, покуда мочь?

……………………………………………………………

И тяготит меня сиреневая ночь…

Сиреневая ночь – она такая: не может не тяготить. А сил все меньше. Без всякой последней резеды граф Комаровский мучительно болен. Доктора только разводят руками: как он жив-то еще? И сердце у него слишком слабое, и в обморок он может упасть от любой мелочи: например, неожиданный шум (окно хлопнуло или выстрел) или просто от вида крови. И, что хуже всего – с этим испугом и обмороком в его жизнь вновь может вернуться – и возвращается – настоящая, долгая и совсем не сиреневая болезнь.

А тут уже не шум, не кровь из пальца – тут целая война. Катастрофа.

Это и стало последним ударом. Война, даже не призвав к себе, прихлопнула Василия Алексеевича, как комарика.

Сильное нервное потрясение, обострение болезни; клиника для душевнобольных в Москве; и вот с 20-го на 21 сентября 1914 года Василий Алексеевич Комаровский умирает.

«От паралича сердца в припадке буйного помешательства», – как напишет Николай Пунин.

«Покончил с собой осенью 1914-го в сумасшедшем доме», – уточнит уже в старости Анна Ахматова. Впрочем, Анна Андреевна, как часто делала, это могла про Комаровского и придумать.

И знаю, смерть одолевая нежно,

Опять листы согласно зацветут.

И коченевшие печалью этой снежной,

Земля оттает, травы прорастут.

«Я рад, сегодня снег! И зимнему беззвучью…»

…Он родился второго апреля. Умер в сентябре. Все это месяцы-промежутки, призрачные мостки: