Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 78

Именно после этого у двух поэтов возникнет в стихах перекличка, точнее, Цветаева их такими стихами-перекличкой своей волей сделала.

Есть знаменитое теперь стихотворение Тарковского «Стол накрыт на шестерых», к которому Цветаева написала свой теперь не менее знаменитый ответ:

Всё повторяю первый стих

И всё переправляю слово:

– «Я стол накрыл на шестерых»…

Ты одного забыл – седьмого.

Невесело вам вшестером.

На лицах – дождевые струи…

Как мог ты за таким столом

Седьмого позабыть – седьмую…

Меня всегда поражал этот ее парафраз. Человек показывает свой домашний альбом, где есть фотография его самых родных людей, некоторые из них мертвы, а в комнату входит гостья, утверждающая, что всем невесело, упрекает хозяина, что на фотографии нет ее, и вдруг быстрым движением вклеивает свою фотографию (лицо или силуэт) в эту полупоминальную фотографию. И еще раз упрекает.

Но от этого ни изначальное стихотворение, ни стихотворение-ответка не становятся менее гениальными. Гениальность вообще не очень добра. И тут никто никого не собирается утешать. «Бог не сентиментален», – написала одна питерская поэтесса. Настоящие стихи – тоже.

В стихах Марины Цветаевой нет сентиментальности, а только один Бог. Бог яростной попытки быть понятой и услышанной (может быть, именно в такой обратной последовательности), бог запрещенного приема, бог ледяной розы и монетки, навсегда вставшей на ребро.

Слишком много «эм», слишком много «эс»

Недавно узнал, что Хармса Даниилом назвал Толстой, но только благодаря Чехову. Да, я понимаю, это очень сложная формула. Я ее тоже сперва не понял.

Он сидел за столом, пил кофе и перелистывал газеты, а я и горничная Поля почтительно стояли у двери и смотрели на него. Два взрослых человека должны были с самым серьезным вниманием смотреть, как третий пьет кофе и грызет сухарики. Это, по всей вероятности, смешно и дико, но я не видел для себя ничего унизительного в том, что приходилось стоять около двери, хотя был таким же дворянином и образованным человеком, как сам Орлов.

Это цитата из чеховской повести «Рассказ неизвестного человека». Герой, сейчас стоящий рядом с горничной и наблюдающий, как третий человек ест, списан как раз с отца Хармса, Ивана Павловича Ювачёва. Это он, народоволец и несостоявшийся цареубийца, станет потом духовным писателем. (Но революционеры – они ведь тоже имеют дело с духами, с призраками революции. Так что всё логично.)

Приговоренный сперва к смертной казни, в камере Шлиссельбургской крепости перенесший духовное перерождение, читавший там лекции воображаемым студентам (о, как я его понимаю, я тоже всегда говорю с кем-то, как будто есть кому меня слушать), Ювачёв потом будет обречен на пятнадцать лет каторги, но сдвинулись часовые стрелки, хрустнуло время: заключение заменили на ссыльный Сахалин. (Ссыльный Сахалин, парадный Петербург, масляная Москва – первая буква имени тянет к себе стоящее впереди слово: напишешь «хлебосольная» – нет, заменишь на что-нибудь более маслянистое; впрочем, какой хлеб без маслица, хлеб с маслом – это рай.)

Там, на Сахалине, с Ювачёвым и познакомился Антон Чехов. А потом и ссылка будет отменена.

Как хорошо, думаешь, что отец, не одобрявший сочинений Хармса, умер еще до второго ареста сына. Первый вынужден был все-таки пережить (маслица на хлебушке много не бывает), а второго избежал: скончался 17 мая 1940 года в возрасте восьмидесяти лет от заражения крови. А потом и Хармс умер от голода в тюремной больнице.

Ну а впрочем, что тут, в этих стихах, папе было одобрять?

Я самый храбрый

Я сказал, поднявши лапу:

Ну-ка, прыгнем через папу.

В это время папа сел —

Я и прыгнуть не поспел.

Я немного разбежался,

В это время папа встал.

Тут я прыгнуть отказался,

Потому что я устал.

1938

Он устал, я устал, ты устал, все устали, но тема имени и тюрьмы еще не устала. А мы что-то отклонились от той сложной формулы: Хармс, Чехов, Толстой. Она, как любая настоящая формула, очень изящна.

Так больно обжегшийся потом на свечке судьбы сына (сколько же «с»), папа мог предположить все что угодно: «вырастет, женится», «будет врачом или географом» – но только не это, только не это. Ушибленный в тридцатых годах первым арестом Хармса и каким-то огромным усилием вызволивший его из беды (тема тюрьмы, тема норы, родовая черта), еще дореволюционный Иван Павлович однажды придет к Толстому после своей ссылки с лежащим в кармане письмом от Чехова и, видно, уже при окончании встречи спросит: «Как сына назвать, который вот-вот родится?» Как будто это не Лев Толстой, а регистратор в загсе.

Лев Николаевич, давно смирившись с тем, что он один за всех отдувается – за Бога, царя и за брачного регистратора Ипполита Матвеевича, – подумает и скажет: «Даниилом».

(«О, зачем тебя назвали Даниилом, мне все снится, что тебя терзают львы». Мы ничего не знаем о собственной судьбе; думаем, что проскачем ягненком прямиком в рай: там ляжем рядом с львом, ткнем свою беленькую морду под безопасный его подбородок, уснем. Вот и Цветаева ничего и знать не могла ни про детского мертвого Хармса, ни про будущих ее собственных львов.)

Слишком много «и». Может быть, если бы его назвали Игорем или Сашей, все в его хлебно-голодной судьбе сложилось бы по-другому.

О предыдущих

« У поэтов сон – не физиологическая, а творческая потребность!» – написал мне однажды в комментариях один хороший человек, когда я пожаловался на то, что зимой стал ужасно много спать. И днем, и ночью. Об этом и заклинание поэта Геннадия Айги: «Поэт с радостью согласится, если “устроят так”, чтобы он мог жить без еды. Ему же лучше. Но, Господи, не лиши его – сна».

Сны, впрочем, бывают разные. Мы помним про сон разума и что он порождает. Каких чудовищ.

Предыдущая остановка

«Он ушел от своих предыдущих детей», —

сказала мне подруга.

(Предыдущих детей? – подумала я.)

Мы можем быть предыдущими женами

и мужьями,

предыдущими начальниками

и коллегами,

предыдущими веснами, зимами,

предыдущей парой обуви

и летним платьем,

предыдущим дождем, снегом,

изморозью, наледью, враньем

(какое слово в строке лишнее – подчеркнуть),

щебетанием птиц,