Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 70

Юнг встал, открыл окно и поймал насекомое на лету. Это был скарабеоидный жук, хрущ обыкновенный, аналог скарабея (просто настоящие жуки-скарабеи в наших широтах не водятся).

Если бы я не видел сканы страниц книги, где это описано, я бы, конечно, не поверил. Но они сейчас лежат у меня в телефоне. То есть это все на самом деле было. Если сам Юнг не врет.

Я, конечно, никогда не ходил к психотерапевту, но к врачу-неврологу один раз сходил. Меня сильно напрягали бессонницы, которые приходили стайками: сперва мелькнет первая серебристая рыбка (ты промучаешься до пяти утра, но потом заснешь), потом вторая – через два дня, а потом рыбки идут сплошным косяком: ты спишь по три-четыре часа всю неделю.

– А что вам мешает заснуть? – спросила меня врач.

– Тревога, – ответил я. – Например, постоянные дурные новости в фейсбуке. Очень много истерики. Начитаешься днем, как все гибнет и все вот-вот навернется, потом – раз! – оказалось, что у тебя опять бессонница.

– А что такое фейсбук? – спросила она.

Так Юнг в лице моего безымянного невролога попытался нам сообщить, что социальные сети – зло. Был период, когда я вечером вешал в своем фейсбуке какую-нибудь смешную картинку и писал: «Спите безмятежно». Больше не пишу.

Кстати, про упомянутых бессонных рыб у Юнга тоже было.

1 апреля 1949 года он занес в свой блокнот рисунок полурыбы-получеловека. И на завтрак ему подали форель. Ну ладно, с кем не бывает.

Но когда днем одна из пациенток ему принесла несколько впечатляющих картин с изображением рыб, Юнг уже напрягся. На следующий день он встретил бывшую пациентку, которая была у него на приеме последний раз лет десять назад. Этой ночью ей тоже приснилась рыба. Юнг заволновался уже не на шутку.

Прошло несколько месяцев, Карл Густав описал этот случай в одной из своих работ, довольный сам собой, потянулся, надел пиджак, вышел из дома к озеру, туда, где уже был несколько раз с утра, и…

Ну, думаю, вы уже догадались.

На волноломе лежала рыба длиной в тридцать сантиметров.

«Поскольку поблизости никого не было, то я не имел не малейшего представления, каким образом она здесь очутилась».

Мы как Юнг. Каждое утро мы просыпаемся и, даже не почистив зубы, лезем в интернет-сети, чтоб удостовериться: дохлая рыба на месте.

Лев Горнунг, о котором речь была выше и который многое знал о тревоге, однажды понял: надо просто заменить тревогу на отречение. Просто смириться с неизбежностью, и в этом не будет смирения лабораторной мыши, нет, в этом будет что-то стихийно-христианское, онтологически-человеческое. Было – но прошло. Обещало – но не будет. Главное, чтоб это можно было описать. Мы же помним у Шаламова: записал – значит, можно забывать. «Последнее стихотворение» Горнунга:

Как же я прочно стоял на земле,

Бегал и прыгал, влезал на деревья.

Ездил верхом без седла на коне

По деревенским цветущим просторам.

Шел по дороге в больших сапогах,

Всех обгоняя большими шагами.

В дальние дали любил я глядеть

С крепкой вершины высокого дуба.

Были глаза у меня до войны —

Зорче орлиных зеленые очи.

Были глаза у меня – а теперь

На солнце гляжу я

И солнца не вижу.

Сентябрь 1989

Когда читаешь это «Были глаза у меня – а теперь…», думаешь, что это просто поэтический троп: дескать, что-то было, а теперь этого нет, ухудшилось зрение, вот ношу очки. Но нет. Это реальный факт. Зимой 1942-го Горнунг служил командиром пулеметного взвода, тогда же и заболел туберкулезом, после чего был отправлен в резерв. Развитие туберкулеза легких удалось остановить, но через несколько лет после войны он полностью потерял зрение. А мы еще плачемся о нашей жизни: да мы беззаботней стрекозы, хотя стрекоза никогда и не бывала беззаботной.

Гагачий пух для Льва Николаевича

Обнаружил на днях, что у меня полностью разорван по боковине черный свитер гладкой вязки, тот свитер, который я уже десятый год ношу. Как так могло произойти и как я этого мог не заметить раньше, не знаю. Шов на боку ведь не смог бы разорваться в одночасье, рвался, наверное, сантиметр за сантиметром, потом, вероятно, я дернул, снимая, но как и тогда я мог не заметить, что шов окончательно треснул?

«Проклятый шов, нелепая затея». Как уж носил вещи Мандельштам, сейчас неважно (хотя в юности был склонен к некоторому щегольству: «Его слабостью были хорошие рубашки, галстуки, он любил отдавать свое белье в китайские прачечные», и еще ландыш, ландыш в петлице, это потом он уже определял себя как старика и неряху), но Анна Андреевна разорванными на носильных вещах швами неслучайных свидетелей точно баловала.

Чуковская видит ее в 1938 году в квартире Пунина в черном халате (Пунин из Японии и привез), с серебряным драконом на спине, так вот халат на Ахматовой порван. «Порван по шву, от подмышки до колена, но это ей, видимо, не мешает».

Интересно, что там сквозит в прорехе? Ночная рубашка, нижнее белье или голое тело?

Но Лидия Корнеевна сквозную тайну не выдаст, а серебряный дракон горит металлическим блеском на спине, но не съест.

Все расскажет сама Анна Андреевна: она любила вспоминать, что, когда была тринадцатилетней приморской девчонкой в Севастополе, ходила в туфлях на босу ногу и в платье на голое тело «с прорехой вот тут, по всему бедру, до самого колена».

«Я подумала, – пишет Лидия Корнеевна, – что и в пятьдесят я частенько вижу ее в халате с прорехой по всему бедру». Всё. Вопрос снят.

Впрочем, история с моим эпигонским свитером – не единственная. Еще у меня висит в шкафу серая водолазка: однажды, года два назад, неудачно сдернул ее с вешалки, водолазка зацепилась там за какой-то тайный крючочек, он ее, видимо, не хотел отпускать, может, полюбил, ревновал: «Как? Ты опять? С ним? А я?» Схватился, жалкий, тайный, постыдный тощий любовник, из последних сил, хотел улыбнуться, как и положено, спокойно и жутко, но куда там, разве крючки улыбаются? – она рванулась, толстая и сытая, треснула, на ее ключице (кажется, это называется метонимией – перенос значения: ведь у водолазки нет ключицы) образовалась предательская подлая дырка.

Водолазка была новая, мне было обидно – обещали зашить. Так и не зашили.

Вообще удивительно, как с возрастом хочется стать неряхой. Это раньше: «…в