Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников Страница 7

Когда ж меня в моем пальто положат —

вот будет рай, подкладочный мой рай.

Я не хочу, чтоб от меня осталось

каких-то триста грамм весенней пыли.

Так для чего друзья меня хвалили,

а улица Стромынкой называлась?

Из-за того, что сам их пылью мог дышать,

а после на ходу сырые цацки рвать —

ботинкам розовым и тем со мною тесно.

Я бил, я лгал, я сам себя любил

(с детсада жил в крови ужасный синий пыл),

но даже здесь мне больше нету места.

Я не хочу в Сокольниках лежать.

Где пустоцветное мое гуляет детство,

меня, как воробья в слюде, не отыскать.

Но вот когда и впрямь я обветшаю —

искусанный, цветной, – то кто же, кто же

посмеет быть, кем был и смею я?

За этот ад – матерчатый, подкожный, —

хоть кто-нибудь из вас – прости,

          прости меня.

Единственное стихотворение 2005 года

О, эта мука детских фотографий

людей, которых мы любили или любим

(все эти уши, ёжики и лбы),

она не в том, что все они – жемчужны,

не в том она, что мы им – не нужны,

а в том, что мы про них уже все знаем,

а им не видно – собственной судьбы.

Ну, вот я и вернулся сюда – в тридесятую

          эту весну,

в тридцатисемилетнюю пыль, в лопоухие

          столбики счастья…

–  Я хотел рассказать тебе там,

а теперь расскажу тебе тут,

про двух мальчиков, двух медвежат, про двух

          девочек, Рому и Настю…

Всех прекрасных, сопливых, больных,

          безработных, нездешних, не наших,

я собрал на апрельском, на майском своем

          корабле —

бедный мальчик в крапиве (с мечом деревянным)

+ Света, и Саша,

бурундук сумасшедший и девочка на колесе…

Только не было сил у меня быть огромной

          дощатой скворешней

и тянуть соловьиный кадык в лопушнях золотых

          неудач…

–  Это кто ж, интересно, у нас

тут такой неземной и нездешний?

–  Это я, это я тут у вас – весь такой неземной

          и нездешний,

потетешкай меня, послюни, ткни мне в пузо

          цветной карандаш.

Потому что я тоже смотрю из своей лопоухой

          весны

на ужасную взрослую жизнь – и никак не могу

          наглядеться:

сколько разных, прекрасных, родных —

я когда-то любил и забыл,

в 21 столетье своем, в ненасытном твоем

          королевстве.

…Бурундук малахольный помрёт, мы схороним

          его на углу

на медвежьем июньском углу, где сцепились

          малина с крапивой…

–  Я вернулся сюда посмотреть

(потому что потом не смогу)

на корабль, на двух медвежат, на двух

          мальчиков – Олю и Диму.

Черновик

потому что стихи не растут

          как приличные дети,

а прорастают ночью, между ног,

и только раз рождаются в столетье

поэт-дурак, поэт-отец, поэт-цветок.

1.

Да, вот именно так (а никак по-другому)

ушла расплевавшись со всеми моя затяжная

          весна,

и пришла – наконец-то – моя долгожданная

          зрелость.

Только что ж ты так билось вчера, мой сытое

          хитрое сердце,

только что ж ты так билось, как будто

          свихнулось с ума?

…Я стою на апрельской горе – в крепкосшитом

          военном пальто,

у меня есть четыре жизни (в запасе), у меня есть

          письмо от тебя:

«Здравствуй, – пишешь мне