Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 65

Где уж тут птице-тройке. Ни размаху, ни открытости; даже взгляд – наискосок, исподлобья. И почти никогда другому в глаза: даже когда стоял лицом к лицу, взгляд отводил, смотрел искоса.

И стихи так себе:

Италия – роскошная страна!

По ней душа и стонет, и тоскует.

Она вся рай, вся радости полна,

И в ней любовь роскошная веснует.

Бежит, шумит задумчиво волна

И берега чудесные целует;

В ней небеса прекрасные блестят;

Лимон горит и веет аромат.

Какой-то Изнурёнков.

Вот и Кафка, как Гоголь, тоже смятенно прыгал среди пугавших его людей. Как и Гоголь, был несвободен, зажат: «Теперь для меня не существует ни высоты, ни дали». Люди, не знавшие, что они его пугают, поглядывали на него с недоверием.

Я ведь опасная птица, воровка, галка. Но это лишь видимость. На самом деле у меня нет интереса к блестящим предметам. Поэтому у меня нет даже блестящих черных перьев. Я сер, как пепел. Галка, страстно желающая скрыться среди камней. Но это так, шутка… Чтобы вы не заметили, как худо мне сегодня.

А вот стихи Кафка писал получше Гоголя.

Ты не брал никогда воды из глубин

колодца

Что там за вода?

Что там, в колодце?

Лучше ему об этом не знать – хорошо, что хоть умер в сорок лет, не дожил до фашизма в Европе, дно колодца ему бы тогда показали, не сомневаюсь, но добрались только до мертвого: у возлюбленной Кафки Доры Диамант гестапо изъяло его письма и записные книжки. А он ведь просил их сжечь. В завещании Кафка поручил своему душеприказчику и другу Максу Броду уничтожить все его незаконченные романы. (Где-то мы об этом уже слышали). А чего просить-то? Сам и жги.

Потому что не послушался его Макс Брод. Гоголь-то наш был дальновидней: друзьям не доверял, сам жег.

Позвал слугу Семёна, велел принести портфель, где тетради с продолжением «Мертвых душ» хранились, положил тетради в камин («Не делайте этого, барин! Не надо!», «Не твое дело! Молись!») – и сжег.

Вот он, наш гоголёк, вот она, ваша несуразная галка.

…В дневниковой записи от 14 февраля 1915 года Кафка говорит о «большой бесконечной притягательной силе России», вспоминает легендарную птицу-тройку, говорит об одной гоголевской статье. Может, поэтому он попросил потом, перед смертью, все свои незаконченные произведения сжечь? Как такой оммаж Гоголю?

Но даже на этом сходство Гоголя и Кафки не заканчивается.

Когда Франц Кафка заболел (тяжелый туберкулез легких), когда начались кровотечения в горле, когда пришло истощение, когда он не мог есть, а кормить тогда через вену еще не умели, – тут опять мелькнуло черное крыло нашего гоголька.

Гоголь тоже ведь умер от нервного истощения: то ли религиозное помешательство, то ли просто боялся есть. Как будто они перекликаются через время, Николай Васильевич и Франц – птичьими противными голосами.

…Я написал «черное крыло нашего гоголька» и сразу подумал: а мы ж его, Гоголя, помним в большей степени в черном пальто. Ну или в черном фраке. Стоит такой в сюртуке, в белой манишке и при черном галстуке; пальто распахнуто, позади набережная, за рекой Петропавловская крепость.

А ведь в гардеробе у него были такие экстравагантные яркие вещицы, как светло-желтые панталоны и жилеты самых смелых расцветок, а на них, на жилетах, цепочки и золотые пуговки. А еще в его коллекции был ярко-синий бархатный камзол, белая пуховая шляпа, разноцветный шарф и темный гранатовый сюртук. Какой франт.

И вот этот предтеча Кафки жжет свой второй том. Потом просыпается утром: господи, что я наделал. Теперь все пропало, прахом-золой пошло. Зато не пропало у Франца Кафки. Слава вам, ослушавшиеся друзья.

И вот странствует по свету нос майора Ковалева, и вот просыпается Грегор Замза в виде насекомого.

…Удивительно здесь, что превращение и носа в самостоятельное существо, и героя в жука совершенно в тексте никак не мотивировано. Авторы просто как бы нам говорят: «Самое страшное (или постыдное) может случиться неожиданно. Однажды. И никто от этого не застрахован». Помните, с чего начинается роман «Процесс»?

«Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К.».

И все, дело пошло. Дикое событие наступает внезапно и неотвратимо.

Как стук или звонок в дверь, когда к Доре Диамант приходит гестапо и заодно изымает письма и записные книжки Кафки (понятно, что не из-за него самого: он давно уже умер и никому не известен).

Безличное пятно вместо лица у вошедших солдат. Равнодушие смертельной силы, почти безымянность зла. Ну не различать же лычки и знаки отличия, не спрашивать имя с фамилией. Не просить о пощаде.

Неслучайно, что Кафка сам в том пассаже о галке корежит свою фамилию. Так потом высмеивал свою фамилию другой мученик (что-то в нем тоже есть и от Кафки, и от Гоголя, и от щегла; я текст про «его» улицу уже в самом начале книги цитировал). Кстати, и он любил яркие жилеты носить и шоколад есть.

Это какая улица?

Улица Мандельштама.

Что за фамилия чертова —

Как ее ни вывертывай,

Криво звучит, а не прямо.

«Я совершенно несуразная птица. Я – Kavka, галка. Галка, страстно желающая скрыться среди камней».

Но пока мы не скрылись среди камней – удивимся: оказывается, Кафка, сильно этим тяготясь, вынужден был зарабатывать на жизнь службой в страховом обществе и, много занимаясь спорными случаями, даже первым изобрел и внедрил прообраз жесткой современной каски. Благодаря чему смертность и травматизм на сталелитейных заводах Богемии снизились, а сам он даже получил медаль.

Кафка – сказка, это мы уже когда-то слышали. («Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью».) А вот «Кафка – каска» – еще никогда.

Я злой

Люблю такие открытия: пришел как-то ко мне мой приятель, о чем-то говорили, коснулись на минуту альбома Земфиры, и вдруг он спрашивает:

– А ты понял, что в песне «Абьюз» припев «абьюз, абьюз, абьюз, абьюз, абьюз, абьюз» – это прием, когда слово при долгом повторении превращается в другое?

– Нет, – говорю.

– Смотри.

Напевает, и вдруг ближе к концу строчки «абьюз» превращается в «забью». И хотя строчка опять заканчивается на звук «с», в середине звучит именно это слово.

В принципе, это анаграмма. Не в чистом виде, но построена как анаграмма.

Как