Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 62

Захочет в мае выехать за границу, в Париж (да кто ж его отпустит?), но никак не покинет это заколдованное место. Вечная Вологда, город Зеро. Возьмет иногда почтовых лошадей, заберется в экипаж, едет-едет верст пятьдесят или сто, а дорога-то под ним и поворотится – смотрит: а его прямо, никуда не сворачивая, опять привезли в Вологду. Так и не может отсюда вырваться.

Где-то мы уже это видели. В том же «Городе Зеро». «Вы никогда не уедете из этого города». Или: «– Мне один купейный до Москвы. – Билетов нет. – Да мне все равно какой, СВ, плацкартный. – Никаких нет. – А где у вас начальник вокзала? – Начальник не поможет».

Где-то мы это уже читали.

В поэме «Москва – Петушки» Ерофеева.

Куда бы герой ни шел в Москве, он всегда попадает к Курскому вокзалу, но, когда уезжает с него в Петушки, до конечного пункта так и не добирается. Ближе к концу поэмы, во тьме пути, Веничка даже не может понять, в каком направлении идет поезд.

Или совсем страшная параллель: когда героиня Николь Кидман Грейс из триеровского «Догвилля» едет, едет, прикрытая рогожей, пытаясь вырваться из адского городка, но отсюда не вырваться: фургон для перевозки яблок сделает круг и привезет ее обратно. Начальник не поможет.

Однажды Батюшков в своей заколдованной Вологде (плывут, плывут белые облака над ним, накрыло черной тучей в душе, дышать трудно) неистовствовал целую неделю, кричал, шумел, а в такие моменты его голос был ужасен: настолько громок и страшен.

Даже дрался с домашними. Но ослабел, лег, заболел.

Племянник пришел его уговаривать, так Батюшков вдруг вскочил с кровати и бросился на него. Некрасивая потная драка (мы же помним, что Батюшков еще и не меняет белье). Наконец прибежала челядь. Дядя сломал в пылу драки племяннику мизинец.

Когда тот через какое-то время напомнил больному об этом, дядя равнодушно ответил: «Ну что за важность – сломал мизинец, я сам не раз под пулями стоял».

Не дай мне бог сойти с ума. Не дай нам бог сойти с ума, не дай нам бог жить с сумасшедшим. Господи, милый мой боже, сохрани наш мизинец.

У Батюшкова есть стихотворение, он записал его в 1852 году в альбом своей племянницы, по ее же просьбе, на голубом золотообрезном листочке, когда он вроде немного уже оправился от своего недуга; по крайней мере, говорят, приступы реже к нему возвращались в последние годы жизни. Но ни раннего Толстого, ни раннего Достоевского так и не прочел. Все пишет и пишет в традиции тридцатых годов, в том числе и вариации на тему Горация и Пушкина. (Орфография и пунктуация подлинника сохранены.)

Подражание Горацию

Я памятник воздвиг огромный и чудесный

Прославя Вас в стихах: не знает смерти он!

Как образ милы ваш и добры и прелесты

(И в том порукою Наш Друг Наполеон)

Не знаю смерти я, и все мои творенья

От тлена убежав в печати будут жить

Не аполон, но я, кую сей цепи звнья

В которую могу Вселенну заключить

Так, первой я дерзнул в забавном руском слоге

О добродетелях Елизы говорить.

В сердечной простоте беседовать о Боге

И истину Царям громами возгласить.

Царицы царствуйте и Ты Императрица!

Не царствуйте Цари: я сам на Пинде Царь!

Венера мне сестра и ты моя сестрица

А Кесарь мой Святой Косарь.

«Звнья» звенят, Косарь – это Кесарь, «аполон» через одно «л» и с маленькой буквы.

Мы – письма без обратного адреса. Мы – письма без подписи.

Не дай нам бог сойти с ума. Ни в декабре, ни в мае. Особенно в мае, когда так хорошо родиться. Когда осталось рукой подать до бессмысленных беззаботных стрекоз. Дорогой начальник, помоги.

Но начальник не поможет.

И девочка бежит

Мир прирастает прошлым. Меня один раз это поразило. Когда в комментарии под какой-то мой текст пришел интернет-приятель (я никогда его в жизни не видел) и сказал это.

Я сразу представил: такой огромный хвост времени, как будто бесконечный, непредставимый, упирающийся одним концом в Большой взрыв, другим – вот сейчас, именно сейчас – стелющийся под нашими ногами, за нашей спиной прирастающий прошлым. И мы сами общим прошлым становимся. Вот мы подняли лицо от клавиатуры – а мир прирос на один кивок, вот мы оторвались губами от губ возлюбленных – и он прирос на один поцелуй. Но все это уже недействительно: ни поцелуй, ни кивок головой вверх.

Знал ли один мальчик, что его заставит рисовать сахар? Если оглянется однажды назад – поймет: именно он.

Однажды (там и год двоится, мерцает, но больше всего мне жаль, что я никак не могу найти месяц) отец Казимира Малевича взял его на ежегодную киевскую ярмарку сахароварения. Именно в Киеве, на выставке, мальчик первый раз и увидел живописные полотна – и они его поразили.

Больше всего его удивил портрет девочки: девочка сидела на скамейке и чистила картошку. Ничего больше: сидела и чистила. Может, бежала поиграть или в зеркало покривляться – а ее мать вернула, сказала: «Чисть картошку». И вот девочка чистит.

Как бы хотелось посмотреть на эту работу, которая что-то сдвинула в подростке, то ли, по одним сведениям, десятилетнем, то ли пятнадцатилетнем (между десятью и пятнадцатью годами – конечно, бездна). Мальчик тогда вернулся в село и стал рисовать. Первыми он нарисовал ночную реку и лодку, лунные блики на воде. Никаких девочек. Ночная, черная река, золотые или серебряные нити света. (На одном из четырех его черных квадратов есть такой золотой кракелюр: связь между первой его картиной и самой знаменитой – конечно, дилетантская моя фантазия, но мне нравится думать об этом.)

Хотя, с другой стороны, может, и врет выросший мальчик? Ну как в доме управляющего на сахароваренных заводах (а отец его служил именно управляющим на заводах известного промышленника) могло не быть ни одной картины? Чего-то темнит художник Малевич, придумывает. Но ведь мы же уже договорились, что согласны с тем, что все здесь будет мерцать и двоиться. В жизни Малевича вообще много белых квадратов и пятен.

…Примитивные фигуры, условные лица, как будто это народный лубок. Иногда мелькнет что-то от иконописи, но без всякой сусальности. Крестьяне в труде, жатва, молотьба. (Один раз