Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 42

Они так и существуют: неуместные, резкие, неправильные, с неточно запомненной строчкой. Да что там строчка. Стихи – это смех или плач уже мертвых людей. Но мы даже этого не замечаем.

…У Докинза есть отличная история про бобров. Однажды их запустили в необорудованную клетку без воды и древесины, где они стали впустую проигрывать все свои обычные движения, которые совершают в природе, где есть настоящие деревья и вода.

Они помещали воображаемое дерево в воображаемую стену плотины, трогательно пытаясь построить призрачную стену из призрачных веток, и все это на твердом, сухом, плоском полу своей тюрьмы. Их можно было пожалеть: они как будто отчаянно старались использовать свой ненужный здесь механизм.

Нас не надо жалеть.

Эта воображаемая плотина – поэзия, этот закадровый смех или «у-у-у-у» мертвых людей – стихи, эти грубые сумасшедшие бобры – мы. Нас за это иногда убивают. Или мы сами умираем. Потому что больше нет ни сил, ни хлеба.

И мы уже не стрекозы, не бобры и не муравьи.

…Вот идет женщина по ослепительному узкому проходу через снежные сугробы на Неве.

Время – блокада Ленинграда. Женщина идет уже несколько часов, несет хлеб.

Она несет его заключенному Ювачёву-Хармсу. Самое удивительное, что хлеб не примут потом. Выбросят обратно в окошко. «Арестованный выбыл». В блокадном Ленинграде, где люди пухли от голода, хлеб не присвоили (ведь могли и соврать, дескать, передадим), а выбросили обратно – из окошка. Значит, кто-то питался нормально. Мы еще вернемся к этому эпизоду, а пока…

На кого повлиял Даниил Хармс?

Кажется, на всех. На Елену Шварц, на Виктора Кривулина, даже на Бродского. Но больше всего – на недавно умершего Виктора Коваля и ныне живущего Германа Лукомникова.

Человек я сероокий

Бросил взгляд из-под бровей,

Если в профиль – однобокий,

Если сверху – муравей.

Это Виктор Коваль. Он начинал в группе «Альманах», в которую также входили Гандлевский и Пригов. А недавно в угловом магазине встретил случайно Германа Лукомникова (мы живем в одном доме). «Дима, давайте сделаем селфи!» – стал доставать телефон Лукомников. «Не придумывайте, Гера. Мы старые, с мороза, брови заиндевели, какое селфи?»

Интересно, чево я сейчас напишу?

Двое суток прошло.

Все никак не решу.

Это как раз Лукомников. Вот она – прививка Хармса.

Мы как-то выжили, дожили до нашего возраста, а Хармс нет.

Итак, она идет, Марина Дурново, написавшая книгу «Мой муж Даниил Хармс», через Неву, где сугробы выше головы: в снегу протоптан узкий проход.

Я шла. Солнце светило. Сверкал снег. Красота сказочная. А навстречу мне шли два мальчика. В шинельках, в каких ходили гимназисты при царе. И один поддерживал другого. Этот уже волочил ноги, и второй почти тащил его. И тот, который тащил, умолял: «Помогите! Помогите! Помогите! Помогите!» Я сжимала этот крошечный пакетик и, конечно, не могла отдать его. Один из мальчиков начинал уже падать. Я с ужасом увидела, как он умирает. И второй тоже начинал клониться. Все вокруг блистало. Красота была нечеловеческая – и вот эти мальчики.

Женщина идет уже несколько часов, она очень устала. Наконец она поднимается на берег и доходит до тюрьмы. Там, у окошка, где принимают передачи, почти никого нет. Женщина стучит в окошко, его открывают. Она называет фамилию заключенного и отдает свой пакетик с едой. Человек в окошке говорит: «Ждите, гражданка». Захлопывает окошко.

Прошло минуты две или минут пять. Окошко снова открылось, и тот же мужчина со словами: – Скончался второго февраля, – выбросил мой пакетик в окошко. И я пошла обратно. Совершенно без чувств. Внутри была пустота. У меня мелькнуло: «Лучше бы я отдала это мальчикам». Но все равно спасти их было уже нельзя. Солнце садилось, и делалось все темнее.

(Марина Дурново. «Мой муж Даниил Хармс»)

Так начинается голод:

с утра просыпаешься бодрым,

потом начинается слабость,

потом начинается скука,

потом наступает потеря

быстрого разума силы,

потом наступает спокойствие.

А потом начинается ужас.

Это Хармс.

…Самое удивительное тут именно этот хлеб: блокадный Ленинград, кто-то выбрасывает хлеб обратно в окно, а кого-то уже все равно нельзя спасти, надо было мальчикам отдать.

Но Хармс, умерший от голода в тюремной больнице, и есть этот хлеб. Мы едим его, едим такой маленький, а он все не кончается.

Сахар нашей жизни

И опять летит стрекоза. Только уже не большая, речная, а маленькая, городская. И видит: метро «Сокол», квартира с высокими потолками. Хозяин квартиры, его мать, сестра, племянник. Я часто приходил в этот дом. Шла моя юность (шла, шла и прошла). Но сейчас из всего этого: и сталинского дома, и арки, под которой звучали мои шаги, и этого подъезда, и окна, из которого видна Строгановка, – осталось только одно работающее воспоминание. Теперь, когда я кладу сахар в кофе, я всегда вспоминаю, как мама хозяина квартиры однажды вдруг сказала: «Кладите меньше сахару. Вы его недоразмешиваете. Я потом мою чашку, и там всегда на дне корочка».

Это не от жадности. Просто, наверное, действительно раздражало.

Прошло больше тридцати пяти лет, сейчас налил себе кофе, положил один кубик сахара, помешал ложкой, допил кофе – так и есть: сахар не домешал.

Человек не меняется.

…У Ахмадулиной было одно стихотворение. Там четвертая строфа (почти как игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце) серебрится, сахарная:

Однажды просто так, без дела

одна пришла я в этот дом,

и на диване я сидела,

и говорила я с трудом.

«Живут на улице Песчаной…»

Нет, мне туда уже не зайти, в этот дом. И человек, который там жил, уже умер.

Когда был маленьким (так в фильмах бывает, обратный отсчет: замелькало от всех моих нынешних чашек кофе, туда, туда, в уже совсем почти неразличимую салатовую тьму), папа читал нам с сестрой на «генеральской» щелковской даче (деревянный двухэтажный дом, две веранды, на огромном участке – цветник, небольшой лесок, за ним огород, колодец, две аллеи; с другой стороны – сад; а ближе к соседскому забору – пепелище еще одного дома) сказку про короля, трех дочерей и про соль и сахар.

Я уже не помню, чья эта народная сказка была: французская, венгерская, чешская, немецкая, – но точно не русская. О том, как спросил на