Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев Страница 4

Он был существом, пробитым тупой иглой,

беззвучным воплем, агонией и надсадой,

и только животный страх сохранял его —

на долю мига – от будущего распада,

не смерти второй, а вовсе не-бытия.

И зная уже, что края ему не будет,

себя на исходе, дрожало жалкое «я»,

ничем не скреплённое в той кромешной посуде…

Баланс на оси, где малейшей опоры нет,

и судорожный пароксизм эфемерной кожи

угрюмой смолой пропитывал чёрный свет,

и муки секунды с вечностью были схожи.

Он лет через сорок припомнил тот эпизод

и думал печально про опыт, вставший из праха,

узнать не умея, какой уродливый код,

какие грехи эгоизма легли на плаху.

…И был через множество дней предутренний сон.

Там море шумело, на жёлтом песке играя,

и, стоя поодаль, счастливо завидовал он

весёлому братству людей, обещанных раю.

Контрмарш скорпионов

Когда напасти – заодно, и тянет жёрновом на дно

смешной вопрос «кому все это надо»,

когда дорожка скрючена, когда нарезка скручена —

не прибегай ни к лезвию, ни к яду.

И если факт упрямится, и с ним невмочь управиться,

и идеал явился жалким идолом —

с улыбкой саркастической веревки синтетической

на шею вместо шарфа не накидывай.

Ты смят, но тем не менее твой дух сопротивления —

твой золотой запас, и ты не тронь его.

Ты существо, которое – двуногое беспёрое,

но всё-таки из рода Скорпионьего.

Бедою покалеченный, когда и делать нечего,

осталось только каяться да маяться —

в упор, во славу вящую встречай судьбу рычащую!

У Скорпионов хвост не поджимается…

На поле поражения и в боли унижения

ты помни, что в крови у Скорпиона

раствор весёлой ярости от юности до старости

содержит вдоволь кобальта и крона.

С пути – да не попятишься.

Плати – и ты расплатишься.

Хоти – и это будет не напрасно.

Хоть жизнь тебе и съездила – горит твое созвездие

огнём осенним, холодно и ясно.

За Насреддином

Ты наследовал жизнь – так живи, не спеша.

Ты успеешь узнать, как она хороша.

Пусть касыдой становится образ летучий,

и удачные мысли приносит верша.

Если просит у женщины плоть и душа —

развяжи, не колеблясь, запретов кушак.

Не желающий дать ничего не получит,

да и струсивший взять – безнадёжный ишак.

Если то, что тебе подарила судьба —

это крытые крышей четыре столба —

не печалься, что большего ты не имеешь,

ведь зато не имеешь долгов и горба.

Не терзайся с унылой повадкой раба,

что у хана гарем, у соседа арба.

Ты на хлеб и урюк заработать умеешь,

и да будет здоровой твоя худоба!

Пусть ложатся снопы и куётся клинок,

пусть до ночи работает ткацкий станок,

пусть рубаха твоя побелеет от соли,

и устанешь, и будешь порой одинок —

но тебе воздадут полновесной луной,

и любви испытаешь полуденный зной,

теплоту очага и весеннего поля,

родниковой воды поцелуй ледяной.

«Да здравствует энергия гримасы!»

Да здравствует энергия гримасы!

Да празднует всемирное «Ха-ха»!

Не будем у Олимпа и Парнаса

выклянчивать «божественность» стиха,

вопите валаамовой ослицей,

и автор, и лирический герой!..

Слыхал, что из стихов моих порой

глядят зверей застенчивые лица…

Не отпираюсь. Мы – единой крови:

и брат меньшой внимателен ко мне —

и я быка предпочитаю Jovi[3]

хотя бы потому, что бык – скромней.

Мои гаранты от любых фиаско!

Когда я помню, как они умны,

когда не оставляю их без ласки

и не лишаю радостей земных,

когда стихи не обращаю в ребус —

мой лебедь носит титул «царь зверей»,

а рак – свистит!.. а щука – рвётся в небо,

ударив плёсом заводь на заре.

Мой пёс – сметлив и к голоду привычен,

мой скунс надёжно охраняет тыл;

и нам годится всякая добыча,

и каждый зверь печален, коль остыл.

А если нас в беспутстве обвиняют —

то лишь за то, что в мартовскую ночь

мои кентавры ищут сабинянок,

и фавны от скоромного не прочь.

Моих фаланг – мои же мериносы

обучены затаптывать гуртом,

но мой мустанг – узды не переносит…

И, может быть, когда-нибудь потом…

в моём прощальном сне – заглянут в ясли,

где спал однажды мальчик Иисус,

волы, колючек знающие вкус.

И сладок будет сон, глубок и счастлив…

Дом напротив

А лет пятьдесят тому начинался май,

сирень занималась, многое было внове.

С набором из глюков, глупостей и любовей

шкатулка судьбы раскрывалась уже сама.

И ночи стояли свежие, как моря,

и страсть к переменам тянула вперёд и выше.

…Когда через тесный люк он попал на крышу,

то некому было мешать или укорять.

Внизу тополей и акаций толпились купы,

и стало другим пространство вокруг и в нём,

и был на четыре сто́роны окоём,

где вдруг развернулся медленный звёздный купол.

На верхней палубе в переплетенье вант,

среди антенн, надстроек уснувших лифтов

он плыл вперёд, на курсе не было рифов.

Он был себе Ломоносов, Коперник, Кант.

Он знать не знал, к какому приписан порту,

но шёл к удаче, видел цель целиком!

А рядом серийной копией, двойником

другой пассажирский шёл по правому борту.

Светились шторы, съедался вчерашний суп,

подсчитывались потраченные пиастры,

и два корабля эфир держал на весу,

и