Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 39

и когда-нибудь не допрыгнет.

1.

Пасха. Буддийский божок сидит на порожке —

попой ко мне, мордой к балкону

(весь обласканный солнцем, с хвостиком посередке),

буркает на прохожих, заливается периодическим басом.

– Ну что, – говорю, – Барабашка, не веришь в нашего бога?

Обернулся божок, улыбается, не отвечает.

2.

А ведь раньше было не так: вот уж любили друг друга —

так это любили,

ссали на место, бегали друг за другом,

я с мокрой тряпкой – за ней, а она – от меня

и по кругу,

забивалась черным комком под трубу в туалете,

закрывала глаза, утыкалась мордою в угол,

и, как цуцик, дрожала и была так тлетворно – моя.

А бежать было некуда: был я один на свете,

круглый как бог и безжалостный как земля.

И так все это было по-пахански, по-лагерному, скучно,

невыносимо,

что однажды она приползла ко мне утром

(четырехмесячная), после очередных побоищ,

вскарабкалась мне на грудь,

легла и заснула,

и такая тоска воцарилась,

что я только смотрел брезгливо

на нежный ее звериный затылок,

на поникшие уши ее, на пахучий детский висок —

и вдруг так отчетливо понял: Я НЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ

И УЖЕ НИКОГДА НЕ СМОГУ ПОЛЮБИТЬ – НЕ ПОЛУЧИТСЯ.

…А когда мы очнулись – уже наступила весна,

и мы спали обнявшись, как две разноцветные гусеницы,

и сквозь наши горячие руки

бил любви равнодушный ток.

3.

Вот и мы… Как устанем мы оба и ты скажешь мне

«уходи»,

соберу я в солдатский мешок свои плюшевые игрушки,

миску, ложку, лоток, поводок, все собачьи справки свои,

и вползу попрощаться с тобой,

и – усну на твоей груди…

Но уже на будущий год – я проснусь равнодушной

кошкой.

4.

Потому что любовь прохладна. – И никакая она

не твоя,

да и я никакой не бог, чтобы быть беспощадным

и душным,

ведь горячей – бывает шкурка, твой живот и моя рука,

а любовь, что меж нами течет, как изнанка цветка, —

равнодушна.

5.

Даже страшно подумать, что я,

тут живущий который год,

ничего не знал про любовь (и так много уже не узнаю) —

а цветок открывает утром свой большой темно-розовый

рот,

ну а там темно-синий огонь – непогашенный —

полыхает

и не гаснет… За этот измятый на солнечном ветре огонь

ты отдашь постепенно – и тело, и ум, и ладонь

с нарисованной в детстве чудесной и скушной судьбой,

но кому интересно, чего там сгорело с тобой.

6.

Вот и мне безразлично… Ни с женским душным

пупком,

ни с мужским безобразьем, ни с пишущим человеком,

ни с собакой (ударишь ее, а она – уже лижет, любя)…

– Я хочу быть солнцем косым, и прохладным ветром,

и цветком – распускающимся без меня.

7.

Потому что не надо «достроить», а надо разрушить себя,

перейти мал-помалу в осознанный блеск и пробел —

растрепавшейся буквой на кончике языка,

чтобы то, что ты хочешь сказать, ни один повторить

не хотел.

8.

Ты сегодня себе обещал: в этот год и на несколько лет

(сколько есть их) вперед, улыбающийся и безоружный,

я смотрел и буду смотреть в равнодушный трепещущий

свет,

ни круглей, ни румяней

которого нет – и не нужно.

9.

Но тогда – отчего мне так жаль – что во тьму,

потоптавшись, пойдет

недолюбленный мной

этот шелест и трепет и пыл:

эта грубая женская жизнь, этот твердый мальчишеский

рот

и скулящий комок темноты, что я на руки брать

не любил…

10.

– Оттого, мой хороший, и жаль,

что в конце бесконечного лета

(а сейчас я с тобой говорю – у кровати —

из тьмы и огня)

ты был круглым солнцем моим, и моим беспощадным

ветром,

и единственным страшным цветком, раскрывавшимся —

для меня.

Параллельные линии сходятся

Жизнь прерывиста, и текст прерывист. Записки на манжетах. Кто это написал? Вспомнил: Булгаков. Что ж, будем записывать на манжетах.

Мой приятель меня спросил: «А ты помнишь, какой породы была Муму?»

«Дворняжка?» – предположил я.

«Нет. У Тургенева точно сказано: “…превратилась в очень ладную собачку испанской породы, с длинными ушами, пушистым хвостом в виде трубы и большими выразительными глазами”. То есть она была небольшого размера, белого окраса, с черными пятнами. Это спаниель».

«О боже, – воскликнул я. – Почему же мне всегда казалось, что она беспородна?»

Это к вопросу о нашей внимательности.

Но некоторые вещи ты все-таки запоминаешь.

Одиннадцать тысяч рублей пятнадцать лет назад я заплатил за щенка карликовой таксы. Когда отжившая уже свое собака через пятнадцать лет умирала, я вызвал ветеринара, чтобы он не дал ее агонии разгореться. Когда всё было кончено, он выписал мне счет. Одиннадцать тысяч пятьдесят рублей. Чунина смерть стоила мне на пятьдесят рублей дороже.

«Дай им цену, за которую любили, пусть за ту же и оплакивают цену». Но я все-таки дал ветеринару сверху еще одну тысячу. «За хлопоты». Пусть Чунина смерть стоит побольше.

Но самые лучшие записки на манжетах – это, конечно, у Розанова. Записки на манжетах предполагают внимательность и безжалостность.

Смерть – конец. Параллельные линии сошлись. Ну, уткнулись друг в друга, и ничего дальше. <…> Да, «смерть» одолевает даже математику. «Дважды два – ноль». (Смотря на небо в саду.)

Это Розанов написал в «Опавших листьях».

Я вот тоже был внимателен.

Если бы я действительно умирала, как умираю в полдюжине пьес, думаешь, меня заботило бы, достаточно ли изящны мои жесты и слышны ли мои бессвязные слова в последнем ряду галерки? Коль это подделка, то не больше, чем соната Бетховена, и я такой же шарлатан, как пианист, который играет ее.

Это слова Джулии Ламберт, героини романа Сомерсета Моэма «Театр».

Ну что я могу сказать? Очень может быть, что и заботило бы. До какого-то предела, возможно, Ламберт бы и отслеживала себя. Когда бы уже пришла агония – нет, конечно. Но сперва бы – да.

Одна актриса говорила (не мне, я это знаю в пересказе):

Когда я хоронила любимого отца, я вдруг с ужасом и отвращением заметила, что, несмотря на мое неподдельное отчаяние, какая-то часть меня следит за моим отчаянием, чтобы запомнить, как это настоящее отчаяние на сцене потом сыграть.

Когда умирала моя собака (собака не человек, всего лишь животное, как бы ты своего Тузика или Кони ни любил), я обратил внимание, что я всё это в голове словами записываю, иногда даже не в голове, а в телефон, в заметки. Боюсь забыть