Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 37

Мы все помним это платье, эту героиню. Наташа. Которая не умеет одеваться.

Наталья Ивановна входит; она в розовом платье с зеленым поясом.

Наташа (мельком глядится в зеркало, поправляется): Кажется, причесана ничего себе.

Ольга (вполголоса испуганно): На вас зеленый пояс! Милая, это не хорошо!

Наташа: Разве есть примета?

Ольга: Нет, просто не идет… и как-то странно…

Наташа (плачущим голосом): Да? Но ведь это не зеленый, а скорее матовый.

И всё, песенка Наташи спета. Вот она уже символ пошлости, нахрапистости, узколобости и мещанства. Но пьеса Натальи Мошиной – это моноспектакль, монолог уже пятидесятилетней Натальи Ивановны Прозоровой в 1930 году, когда она уже почти всех пережила, и страна уже не та, и всё не то, и на ней уже бесформенное серое платье-гроб.

Горько вспоминает она об отношениях с тремя золовками, о своей несостоявшейся любви, да вообще о гибели всей жизни: напомню, монолог звучит из 1930-го.

Но поражает тебя не это. Ты вдруг вспоминаешь: господи, но мы же помним эту потрясающую моду девяностых годов, когда девушки, красивые, нежные, тонкие, вдруг стали носить розовые платья с кружевными широкими юбками и прекрасными салатовыми накидками или такими же зелеными лифами.

Да что там девушки девяностых, давно уже из коконов своих нежных, розово-зеленых повылетевшие, сгоревшие. В 2021 году модные дома Balmain, Versace, Raf Simons, AZ Factory в весенне-летних коллекциях «сделали как минимум по одному луку, в котором задействовано именно сочетание розового с зеленым».

То есть Наташа, получается, вообще предвестник нового искусства, нового сочетания, она художник. Кто сделал черное маленькое платье? Коко Шанель. Наташа же, перепрыгивая время, делает совсем невозможное: став посмешищем, она обгоняет моду.

Бьюсь об заклад, что бросишь ты проклятье

Моим друзьям во мглу могил:

– Все восхваляли! Розового платья

Никто не подарил!

Марина Цветаева.

«Тебе – через сто лет»

Интересно, не с зеленым ли пояском его хотела носить Марина Ивановна в 1919-м?

…Кстати, пояса́ в пьесе Чехова возникают дважды: сперва в уже упомянутой сцене, а второй раз, когда Наташа говорит Ирине, что тот пояс ей не идет, надо бы посветлее. Может, она права?

Я вообще люблю эти пятые акты, которых никогда не было, но они есть, они снятся.

Те же Розенкранц и Гильденстерн, которые мертвы. Или, например, «Ревизор» Гоголя.

Недавно прочел у писателя Александра Иличевского:

Чем дольше живу, тем несмешнее «Ревизор». Не помню, кому из режиссеров (1920–1930-е годы, кажется) принадлежит такая интерпретация «Ревизора»: немая сцена; и тут входит… Хлестаков.

Это самое крутое, что я за всю жизнь про гоголевскую пьесу прочитал. Даже не так. Только такая концовка «Ревизора» и делает эту и без того сновидческую пьесу запредельной. Это он, он, Иван Александрович, приволакивающийся то за дочкой, то за матушкой, берущий взятки, совершенно в дороге поиздержавшийся, это он был тем настоящим ревизором, которого до конвульсий боялись чиновники города. Просто он, страшный и мрачный, в розовом с зеленым, действительно приехал инкогнито, притворился вертопрахом, фитюлькой, все разузнал – и пощады теперь от него никому не будет.

Тьма на подушечке

Не всё темно из того, что мы привыкли считать темнотами.

Иногда нам кажется, что какое-то странное, туманное слово, сказанное нам людьми, которых мы любили, это всего лишь словесная неловкость. Какой-то бессмысленный абырвалг. А это уже было началом конца. Главрыбой разрыва.

Они уже знали, что скоро уйдут, но еще не подобрали слов; может, еще не придумали. «Я люблю тебя, но я не вернусь».

Какая-то галиматья.

Они и сами это чувствовали. Поэтому и пытались озвучить что-то близкое по значению, но звучащее дико. «Тебе не идет фиолетовый». Какой фиолетовый? Мы никогда и не носили фиолетового.

Таких абырвалгов в жизни человечества много.

В детстве меня восхищал, например, размах библейской печали. «Легче верблюду пройти через игольное ушко, чем…» Сразу становилась понятной невозможность события. На днях узнал, что от верблюда этого никогда и не требовали. Просто неудачный перевод. Греческий переписчик не то переписал, латинский переводчик неправильное перевел. В оригинале сквозь ушко предлагается пройти не верблюду (kamelus), а канату (kamilus).

Или те же хрестоматийные «темные места» в «Слове о полку…». «Куры города Тьмутаракани», как же это красиво. Бегают по городу Тьмутаракани куры, квохчут. Или это петухи? И тогда речь идет о рассвете?

Я помню этих кур еще со школы. Они меня очень волновали. Как в слоеном пироге, там раскатывалось и прошлое, и будущее. И уже изреченное «не пропоет петух, как отречешься от меня трижды; Пётр опять отрекся; и тотчас запел петух». И грядущий Пушкин: «Петушок с высокой спицы / Стал стеречь его границы».

Может быть, самое яркое по картинке место во всем тексте; только плач Ярославны и русская земля, которая за холмом, дадут этим курам-петухам фору, перепоют их.

Но Олжас Сулейменов в свое время положил этим курам конец. И не только им.

В своей книге «Аз и Я» Сулейменов стер всю темную позолоту с темных мест «Слова о полку…». Он же специалист по тюркским языкам, ему эти темноты не темнят. И выяснилось, что все «Слово» просто написано на смеси древнерусского, половецкого и кыпчакского языков. Нам это нетрудно понять: у нас тоже рядом с «кепкой», «домом» и «мамой» бродят «дедлайны», «флексить» и «шеймить».

Так вот «куры» – это просто «стены». Так по-тюркски. Куры города Тьмутаракань – это стены города. До которых, кстати, и доскакал один из героев «Слова».

Не все темно из того, что мы привыкли считать темнотами. Грядущая смерть близкого тебе существа, неизбежность расставания иногда становятся вполне прозрачными.

И вот однажды я сажусь и пишу:

У меня есть собака, такса, зовут ее Чуня, и, кажется, она начала свое умирание. Чуня старая, и я не знаю, действительно ли это к ней подкрадывается смерть, или это просто новая ее болезнь (а их у нее много). Я даже не знаю, будет ли она жива, когда выйдет этот текст. Но Чуню второй день выворачивает с утра, а сегодня она отказалась есть. Лежит целый день, мне даже пришлось ее выносить на улицу в собачьей полежке – она почему-то взвизгнула, когда я попытался взять ее на руки. Поэтому поднял ее с подушкой и понес, как на блюде. Кажется, это конец.

Еще на заре Чуниной жизни, когда она была