Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 35

только, как уверяют исследователи, слова Базарова о дне его ангела, как снег в июне, не рассчитаны по календарю. Дело в том, что 22 июня отмечается день памяти священномученика Евсевия Самосатского, а именины Евгения – зимой и в марте. Ну вот как так, Иван Сергеевич? Как же так получилось? Ангел взлетел? Переместился на белоснежных крыльях через непонятно какого цвета точку сингулярности? Оказался в другом месяце и совсем другим ангелом? (Вариант, что Базаров был крещен как Евсевий, но набожные родители звали его Енюшей (Женей), тем же исследователям кажется неубедительным.)

В общем, и здесь след обрывается.

…Идет-идет человек по скудному прошлогоднему снежку, в лопатках свербит, сил нет, вот уже и пальто сзади вздыбилось, думает: «А давай-ка я взлечу? Пусть какой-нибудь внимательный человек, идущий через пять минут после меня, это заметит. Подхватит ангельскую болезнь. И тоже взлетит».

И через год я тоже взлетаю. Бессмертная стрекоза.

Черная незнакомка

Двадцать один год назад погиб поэт Борис Рыжий.

У него есть такое стихотворение, которое все пестреет заглавными буквами (неудивительно, оно же о поэзии):

На фоне граненых стаканов

рубаху рвануть что есть сил…

Наколка – «Георгий Иванов» —

на Вашем плече, Михаил.

Вам грустно, а мне одиноко.

Нам кажут плохое кино.

Ах, Мишенька, с профилем Блока

на сердце живу я давно.

Аптека, фонарь, незнакомка —

не вытравить этот пейзаж

Гомером, двухтомником Бонка…

Пойдемте, наш выход на пляж.

В этом тексте примечательно, как Рыжий включает в хрестоматийный ряд (ночь-улица-фонарь-аптека, а потом в обратном отражении: аптека-улица-фонарь) незнакомку. Она действительно пришла и встала в эту строчку как влитая. Никак ее теперь с этой улицы, из-под этого фонаря не увести.

Какая странная перекличка. Борис Рыжий ушел из жизни седьмого мая, а самое известное блоковское стихотворение написано в апреле, но если пересчитать на новый стиль, то получится все то же расцветающее седьмое мая.

Блок вернется домой в двенадцать часов ночи, пошатываясь от алкоголя, в мятом сюртуке, какой-то сам весь серый, сядет у стенки, окаменеет.

Жена спросит: «Пьяный?» Он ответит: «Да, пьяный».

А любовник жены, поэт Андрей Белый, тут же присутствующий, весь этот разговор потом и запишет. Для потомков.

…У моей бабушки висела на Радужной улице репродукция Крамского. «Неизвестная». «Прям как у Блока», – говорила Галина Ивановна.

Ну нет, не как у Блока – все у меня внутри против этого восставало.

Нет, это не она. У Блока же четко сказано: «девичий стан». А неизвестная Крамского крупная, кустодиевская. Что называется, «в теле». И лицо на портрете немного грубоватое, слегка восточное. У блоковской же незнакомки, кажется, лицо должно быть тонкое, нервное. Как у Настасьи Филипповны. «Она была несколько худа лицом», – такой первый раз мы видим ее на портрете в романе Достоевского. Вот и блоковская незнакомка должна быть такой же: несколько худа, «может быть, и бледна».

(Теперь зато мы знаем, с кого списывала себя Анна Андреевна: «Бледная, очень стройная… позади – страшная жизнь». Как же мне это в голову не приходило? Конечно, с Настасьи Филипповны.)

К тому же женщина на портрете Крамского смотрит на нас свысока, дерзко, если не сказать нагло. «Наша» незнакомка так бы смотреть не стала. «Наша» незнакомка манит и двоится.

Впрочем, двоится в этом стихотворении для нас почти всё.

Там всё в чем-то преломляется да отражается. Сам пьющий в стакане, закатное солнце в рекламном кренделе над булочной, и вот даже уже начали мерцать в тексте темные литературные зеркала: тут и Гоголь с его «Невским проспектом», и упомянутый уже Достоевский, и Гофман, и Эдгар По.

Удивительным образом в стихотворении Блока даже зарифмовывается задним числом еще и не написанный Есениным «Черный человек» (на момент написания «Незнакомки» Есенину вообще еще одиннадцать лет).

И сама загадочная молодая женщина. Почему она так одета? «И шляпа с траурными перьями». Нам кажется или точно, незнакомка пришла в пригородный ресторан во всем черном? Бог её знает. Конечно, не лишено вероятности, что черные там только перья, а сама шляпа и весь наряд, кроме перчаток и пояса, светлые, но чем черт не шутит: вдруг к Блоку тогда приходил есенинский черный человек, только в этом конкретном, блоковском случае – в женском обличье? («Бог ее знает», «чем черт не шутит» – даже в этом тексте о тексте мы теперь ни в чем не можем быть до конца уверены.)

Мне это никогда не приходило в голову, что незнакомка – это и есть черный человек. Но если сейчас присмотреться – и там, и тут не вполне адекватный, «поплывший» герой стихотворения хочет вглядеться в странное существо, а существо мерцает и зеркалит.

И перья страуса склоненные

В моем качаются мозгу,

И очи синие бездонные

Цветут на дальнем берегу.

Недолго им цвести. В конце концов и у Есенина, и у Блока герой в последней строфе бунтует, стряхивает морок и разбивает зеркало. Только у Есенина буквально, а в блоковском стихотворении вдруг скомкается финал. Только-только были произнесены слова про сокровища и ключ, как герой вдруг отстранится и произнесет циничное отречение, как в лицо плюнет: «Ты право, пьяное чудовище! Я знаю: истина в вине».

По подростковой безграмотности, по юной невнимательности я не замечал, что запятая стоит только с одной стороны слова «право» – и считывал его не как сказуемое, а как вводное слово. «Ты, право, пьяное чудовище». То есть пьян тут (в темной моей, глупой полудетской голове) не только Блок, но и незнакомка уже поплыла лицом, и весь мир пьян, и все люди давно уже кролики, и у них одно на уме: у всех воспалены глаза, и все грех, гадость и грязная весенняя пыль.

И хотя ни в каноническом, ни в зазеркальном «моем» переписанном стихотворении нет об этом ни слова, но мы-то все уже знаем, что солнечный свет окончательно сгинул, потух, ничто не золотится на булочном кренделе, дети отплакали свое, и их уложили спать, и лодки давно привязаны, и всем нам пора бы отправляться домой. Тяжело встать из-за своего столика, расплатиться, покачнуться, быть поддержанным встрепенувшимся и утратившим свою сонливость лакеем, велеть ему найти извозчика, дать на чай и уехать в темноту, потому что белые ночи еще не наступили.

И потом, как в изнаночном своем же стихотворении, проехать, как по строчкам и строфам, все эти аптеки, фонари, каналы, громады зданий, мимо редких людей – завалиться, не протрезвев, домой, как заваливаются на соседних улицах в свои