Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 33

Каждый должен работать и есть. В раю плохо, на земле хорошо. Вот если бы еще убрать все иголки и булавки, весь быт, укрепить лодку, перековать всех любовных ос, которые так ранят сердце, в бабочек революции, вот если еще вовремя убрать из письменного стола то ли маузер, то ли браунинг (сведения тут разнятся).

И с Цветаевой все закончилось нехорошо.

Да и начиналось тоже не слава богу: в четвертом классе ее исключили из гимназии за дерзость и свободу мысли. Наше современное сознание пропускает слово «гимназия», и нам представляется такой ребенок с бантиком на макушке, которого выпроваживают из четвертого класса среднеобразовательной школы.

Нет.

Цветаевой было уже четырнадцать. Но из гимназии им. В.П. фон Дервиз она действительно была исключена за свободомыслие и дерзость. Во второй тоже не задержалась. Слава богу, что с третьей воевать не стала и худо-бедно ее через два года окончила.

Одна из ее однокашниц, Татьяна Астапова, вспоминает, что Цветаева там не проучилась, а пробыла. Цветаевой ничего не шло: ни форма гимназистки, ни тесная школьная парта. (Я недавно где-то услышал, что те парты с откидывающейся крышкой, которую надо было поднять, чтобы встать, с жесткими сидениями и спинками, были идеальными для подростковой осанки. Мы, уже сидевшие за демократичными «просто партами» на позднесоветских «просто стульях», расплатились за это своими сколиозами и остеохондрозами. Но бог с этим, не о спине речь.)

Цветаева каким-то образом была вне гимназической сферы, вне обычного распорядка. Среди нас она была как экзотическая птица, случайно залетевшая в стайку пернатых северного леса. Кругом движенье, гомон, щебетанье, но у нее иной полет, иной язык.

Быть как стебель и быть как сталь,

В жизни, где мы так мало можем…

– Шоколадом лечить печаль

И смеяться в лицо прохожим! —

написала в 1915 году Цветаева. То есть гимназию она уже давно окончила, но этот финал стихотворения «Легкомыслие – милый грех…» как нельзя лучше подходит этим чужим гимназическим воспоминаниям.

Однажды Цветаева, появившись утром в классе, вызвала всеобщее удивление: волосы у нее за один день стали необычного соломенного цвета, и к ним была прикреплена голубая бархатная лента. По-видимому, в ее воображении всё это должно было выглядеть иначе. Быть может, тут сыграло какую-то роль название сборника стихов Андрея Белого «Золото в лазури». Ее волосы привлекли внимание, ей задавали вопросы. Вероятно, Цветаевой это надоело, а возможно, причуда разонравилась ей самой, но только вскоре она остриглась наголо и некоторое время носила черный чепец.

Вот это поворот. Сперва золото волос, почти пугало из «Волшебника Изумрудного города» (еще и контрастную ленту повязала), потом чепец – как у старухи.

Но этот образ-Протей потом аукнется.

Марина Ивановна, в юности считавшая, что мужские имена с окончанием на «й» отнимают у мужчин мужественность, выйдет за человека по имени Сергей, а сына назовет Георгий.

И вот этот выросший мальчик на «й» скажет ей, уже сорокавосьмилетней, когда они вернутся на родину: «Марина, вы похожи на страшную деревенскую старуху».

Одно из самых сильных воспоминаний последних свидетелей – это как на палубе теплохода, везущего семьи писателей в эвакуацию, суетится старуха с застывшим в глазах страхом: пытается продать яркие мотки шерсти. Теплоход идет в Чистополь. Все остальные вещи распроданы еще в Москве. Всё, что осталось у нее, – это эти яркие шарики шерсти, купленные в Париже. Какое-то неосторожное движение (то ли женщина оступилась, то ли теплоход покачнулся) – и вот клубки рассыпаются по палубе. Старуха подбирает их, подбирает, потом покупает лепешку с сыром и отдает ее высокому красивому юноше.

Шоколадом лечить печаль – покупать лепешку с сыром, смеяться в лицо прохожим – продавать пассажирам яркую парижскую шерсть. И главные мужчины твоей жизни, чьи имена заканчиваются на «й».

Детское мыло диктанта

А вот Чуковский до старости доживет.

В его жизни много чего будет, и много нелегкого. Но умрет он стариком.

Однажды (когда я еще учился в институте) моя сокурсница (назовем ее, допустим, Юля Д.) пришла на лекцию и зачем-то рассказала нам, что они с папой (а он был в каком-то чине плотным начальником в КГБ) в ожидании чего-то более взрослого по ТВ смотрели мультфильм по сказке Чуковского «Тараканище».

– Слушайте, – сказала, смеясь, Юля, – Чуковский, оказывается, писал ужасно плохо. И сплошную халтуру. Так каждый может.

Стыдно признаться, но я тоже за день до этого смотрел тот же мультфильм (время было позднесоветское, не густо ТВ-разнообразное, и полстраны смотрело «Спокойной ночи, малыши», после чего обычно шел фильм, – чтобы не пропустить). И в очередной раз восхитился виртуозности Чуковского. И подумал (как нарочно, под разговор): я бы так никогда не смог. Так все просто – и так страшно. И так игрушечно (одновременно).

Про способность в 1923 году написать сатиру на будущего Сталина (о котором в то время Чуковский, понятно, даже и не слышал) – вообще не говорю.

Поэтому я изумился.

Но столько было любви в этой Юле к своему папе, столько гордости. Столько уверенности, что с ней никогда ничего дурного, пока жив ее папка, не случится, что говорить было не о чем.

Чуковского они, по всему судя, презирали. Не было в нем той основательности, которую можно было бы уважать (если вообще можно уважать писателя: щебечет чего-то). Не царственная Ахматова (я думаю, папа про Ахматову что-то да знал). Не перекрученный Блок (все-таки про вьюги, сказки, маски и красивых женщин: папа так, скорее всего, не мог, точнее, незачем было, и тут я его отлично понимаю). Не Высоцкий.

А так, детский классик. Сахарный дедушка.

Прошли годы, и я вдруг вспомнил о нем. Каждый раз теперь, когда я захожу в ванную комнату и смотрю на край раковины у стены, меня охватывает мойдодырное сожаление. Когда в октябре года два назад я болел коронавирусом и еще не знал об этом, я вызвал врача по рабочей страховке. «Вы будете мыть руки?» – спросил его я. «Да», – ответил он и прошел с чистым полотенцем, которое я ему дал, в ванную. Потом вышел и странно на меня посмотрел.

Когда мы уже расстались, я тоже зашел в ванную и похолодел: у меня на раковине, ближе к задней стенке, лежало мыло дизайнерской работы. Темно-красного цвета, с изящной вмонтированной в глянцевое тельце тканевой сеточкой. Я совсем забыл, что за пять дней моей болезни, когда я не убирал в ванной комнате,