Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 31

Ночью душа вообще становится нервной, тревожной, трепетной. Косится на темную кухню, пока в душ в твоем теле идет.

И вот человек заходит в ванную, раздевается, в ванну залезает, душ включает. А там у него в ванной – окошко.

Зачем они в старых домах были устроены – бог весть. В новых и нет таких. А во всех до 1970-х есть.

Стоит, значит, он, вода льется, шумит, а он почему-то про Смотрящего Из Темноты думает. И вдруг – как специально – в ванной и во всем, по-видимому, доме гаснет свет.

Стоит человек в темноте, вода по его захолонувшему внутри телу льется, а ничего не видно: ни воды, ни ванны, ни тела.

Человек с грехом пополам выбирается, весь в мыле, как та лошадь, полотенцем, нащупанным во мраке, себя абы как вытирает, накидывает халат, выскакивает – а там темнота. Как и предсказано: во всем доме пробки перегорели. Только один огонек светится.

Человек идет к нему навстречу, протягивает руку, чтоб понять, что это. А это компьютер. Который на батарее работает.

Успокоился человек. Пробки обратно врубил, свет включился. Человек возвращается опять в душ, встает под него и вдруг видит, что в окошко между ванной комнатой и темной кухней на него кто-то действительно смотрит.

Часть вторая: печальная.

Недавно, в первой половине ноября проснулся в шесть утра, включил телефон, а там личное сообщение в фейсбуке. От моей давней подруги.

Она напоминает про важную дату в моей жизни, после которой все изменилось. Ну, типа как после смерти. Когда вторая жизнь началась.

(Собственно, так и было: и почти смерть, и реальная вторая жизнь без всяких «почти».)

Я отвечаю: «Здравствуйте, милая моя NN». (Так и написал «милая NN», только с именем; видимо, спросонья.) «Да, про 11 ноября мне вчера уже напомнили».

Ну и потом пишу, что сам-то забыл и что это тоже здорово. Здорово, что ты не помнишь важных дат, потому что это тоже свобода – от привязок, причин, событий и лет.

Потому что жизнь – это такой вот шарик, который вечно летит. То ли от Окуджавы, то ли от Бэнкси, с его острыми ножами в раме. В общем, хорошо, что забыл, написал я.

«Я забыл. А жизнь есть».

Ну и разумеется, автозамена в телефоне написала «ест».

Жизнь ест.

И так даже лучше стало.

Потому что жизнь действительно ест.

И в том смысле, что ест тебя и тебя побеждает (а нечего тут, ишь, ходют и ходют), и в комическом: ест, поэтому такая кругленькая да сильная, этакий колобок.

Который сам – на самом деле – съел и медведя, и волка, и, главное, подлую лису. Ну и сам себя потом тоже сожрет. Как же без этого. Потому что куда же мы без самоедства: не дикие, чай, люди.

Колобок, колобок, я от тебя убегу.

Впрочем, далеко не убежишь.

Недавно фейсбук напомнил: года два-три назад выступал в большой «солянке» на Красном Октябре.

Когда меня объявлял организатор, он сказал, что лично для него это событие (ну, объявлять меня); что он читал мои стихи, еще когда учился в школе.

Я, конечно, не удержался – и, выйдя к микрофону, отшутил это.

На следующий день, вечером, уже дома, получаю в одной из интернет-сетей личное сообщение:

Дмитрий Борисович, здравствуйте! Спасибо большое Вам за сегодняшнее выступление. Жаль, что не успел к Вам подойти лично, но для меня огромная честь выступать с Вами на одном мероприятии. Я из тех, кто читал Вас еще не в школе, а как раз в детском саду. Вы не представляете, что Вы сделали со мной своим творчеством, да, наверное, и не нужно. Просто низкий поклон.

Я не знаю, что это за детский сад такой, где могли читать мои стихи, но чувствую себя Дракулой.

Ну и часть последняя, третья: обещание.

Из вереска напиток

Забыт давным-давно.

А был он слаще мёда,

Пьянее, чем вино.

Р.-Л. Стивенсон.

«Баллада о вересковом мёде».

Перевод С. Маршака

У меня давно была мечта, я даже ее уже описал.

Сварить из замороженных полуфабрикатов суп (там все отдельно: бульончик, картошечка, заправка, еще какая-то ерунда) и выдать за свой.

И вот наконец удача улыбнулась мне.

Сделал я такой суп, картонку от него поглубже в мусорное ведро затолкал, сижу жду. Пришел гость.

– Супа хочешь? – спрашиваю.

– Давай.

Я в тарелку супца горохового плеснул, кусок хлеба гостю дал, кулачком скулу подпер, смотрю.

Он пробует первую ложку, даже присвистнул:

– Марианна, что ли, приготовила? (Так мою подругу зовут: она иногда приезжает ко мне, чтобы выпить, чем-нибудь закусить.)

– Нет. Она же сегодня не приезжала.

Он ест дальше, ложкой гремит, пофыркивает.

– Слушай, – наконец выдыхает. – Ну как же ты хорошо готовишь! Не может такого быть, чтоб ты.

– А вот случилось.

– Я такого прекрасного супа никогда не ел!

– Спасибо, – говорю самым простым из своих голосов. – Мне приятно.

И на картонку в мусорном ведре побольше салфеток из «Макдональдса» напихиваю. (Я много оттуда заказываю, вот и салфетки всегда есть.)

Лежи, моя тайна, мой вересковый мед, в глубокой могиле. Никто тебя никогда не откопает.

Мёд

Мало его всегда, мало-мало. Мало меда, мало славы, мало любви.

«У нас человек медом торгует в деревне», – рассказывает кто-то то ли в своем блоге, то ли у меня в комментариях (стерлось в памяти: перенес саму реплику говорящего, а где ее прочел, не помню, – вот так и нас не запомнят, перенесут только репликой в файл незавершенной личной памяти, ну был там какой-то человек, что-то бормотнул, нам понравилось, а имени-то мы и не запомнили).

Оказывается, чтобы определить, настоящий у тебя мед или просто сахарная подделка, надо взять маленький кусочек черного хлеба и этим медом намазать. («Как будто медом намазано».) Если мед настоящий, то кусочек очень быстро, фактически через несколько минут, превратится в жесткий сухарик. («Вашими бы устами только мед пить».) Это просто мед вытянул из хлеба всю влагу. Поэтому-то его и использовали в древности как средство для мумифицирования. («Чтоб жизнь медом не казалась».) «По этой причине пчел так много в символике древнего мира, – сахарно шепчет безымянный человек в моем сохраненном файле. – Настоящему меду цены