Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 23

Стихи сдвинут с путей грузовые составы, затопят ближайшие от библиотек или того места, где треснул небесный мешок, здания, всё в большом радиусе от точек катастрофы будет завалено листами со стихами или просто отдельными словами на метровую высоту. Жизнь города будет парализована: машины и люди не сразу смогут выбраться из вязкого вещества стиха.

Век Мандельштама

Кто не вкушал салатов недоетых,

Не игрывал в жестокие снежки,

Не лазывал на ваши табуреты

Читать свои бессмертные стишки,

Тому синички-норны спели

И коготками норку выщербили в льду,

И сизых звездочек наколотых чреду

Под килевидной маечкой продели.

Сергей Круглов

Но бог с ними, с видениями поэтического Апокалипсиса, вернемся к реальным событиям.

Спасательная операция после того, как патока хлынула на бостонские улицы, продолжалась четыре дня. В зоне катастрофы был развернут передвижной госпиталь Красного Креста. Для ликвидации последствий в город вошло подразделение ВМС США. Извлеченные из патоки тела опознать было практически невозможно. На очищение улиц от патоки ушло 87 тысяч человеко-часов.

Местные жители, которые долго страдали от кашля и удушья, конечно, подали иск на владельцев завода и даже добились выплат: 600 тысяч долларов на общую сумму (по нынешним деньгам – 8,5 миллиона). Восстанавливать резервуар не стали: сейчас, говорят, на его месте находится бейсбольная площадка.

Но – по словам местных жителей – до сих пор в жаркие дни от сохранившихся с того времени домов исходит сладкий запах неотменимой карамели. И земля, наверное, помнит тот сладкий потоп. По ней ходят новые ботинки новых людей, но она помнит – когда-то тут было горьковато-сладкое Мертвое море, локальный всемирный потоп.

А тут и мой ученик, Игорь Ильин, семейный взрослый человек, с женой и двумя детьми, подоспел.

Ботинки

(основано на реальных событиях)

Ботинки не жмут.

Сидят как влитые.

И это беда.

Красивые, модные, основательные —

подарок.

Не жмут совсем, но тверда как камень подошва.

Голенище еще ничего – прекрасное.

Подошва как камень.

Как камень нога.

И одна, и вторая.

Не сносить, желают друзья.

Не сносить, смеются враги.

Не сносить, вторит брусчатка.

Не сносить, твержу и твержу я,

глотая слезу.

Губы застыли, гортань затекла,

язык, словно каменный жернов, едва проворачивается

во рту.

Остановившись на перекрестке, ощущаю себя полубогом-

полупостаментом, медным памятником, каменной глыбой.

Хороши, голосят проезжающие автомобили.

Хороши, чирикают птички.

Да, надежные, прочные.

Вечные.

Наверняка переживут не одно поколение, не одного меня.

И когда-то победно пройдут по чужим тротуарам,

ступеней коснутся чужих,

встретятся с бездной новых путей и дорог.

Ну и пусть.

Зато без меня.

Ботинки не жмут.

Сидят как влитые.

Но страшно.

Словно ноги уже в гробу,

а Аннушка (в мягких пушистых тапках) уже на пути

в супермаркет —

за маслом.

Аннушка всегда спешит за маслом, Игорь. Патока всегда ждет своего часа. Поэзия от века сладковато-горькая. Не стоит нам заниматься поэзией: ее слишком много. Да и опасная.

Мне тут рассказали на днях:

Как-то слушала по радио серию рассказов одного мужчины, забыла фамилию, он то ли языковед, то ли еще из какой научной области, не суть. Он несколько лет жил в Японии, о ней и был рассказ. Мужчина учился медитации и практиковал ее. И вот однажды достиг он такого уровня – ему удалось выйти из тела и увидеть себя со стороны. И говорит: для меня, как для человека, выросшего все-таки на христианских ценностях, принципах, было это крайне некомфортно. Ощущение растворения в окружающем мире, полного размывания личности, своего «я» – это тяжело, неприятно, страшно, и больше я никогда не медитировал.

Я понимаю, что случай на бостонском заводе и случай с медитирующим дяденькой – понятия далековатые.

Но всё же… Если отойти немного подальше, посмотреть на пишущих – сразу поймешь: какое-то странное занятие, чреватое. А вдруг рванет?

Поэзия – это когда тяжело, сладко, неприятно и страшно.

Ну и горьковато, конечно.

Игры звука: Смагин – Самгин

Очень красиво смотрится на белом вечереющем подоконнике – на фоне окна – непочатая бутылка красного вина. На кухне при незажженном верхнем свете.

Еще неплохо смотрится сантехник Володя на стремянке, который чинит мне негорящий верхний свет в вышеозначенной кухне. С непочатой бутылкой красного вина в вечереющем белесом окне. (Не спрашивайте, почему сантехник чинит свет – это одна из загадок моего бытия.)

У меня вопрос: когда наконец сантехник Володя починит свет, уйдет и я смогу начать читать книгу «Подлинная история Анны Карениной» Павла Басинского, которую мне любезно прислали из редакции в тот день, когда я купил бутылку красного вина, которая стоит теперь на вечереющем окне?

И оставит ли он мне стремянку? (Сантехник, чинящий свет, а не Павел Басинский.)

печальный человек не пьет вино

но бережет и впрок не режет сыра

он столько лет в глаза не видел сына

ушедшего с ребятами в кино

с блуждающим сюжетом как давно

уже бежал такой же и как сила

сеанса центробежная носила

вдали но возвратился все равно

как собственно и этот время врозь

в спираль свернуло собственную ось

полжизни проблуждав сын стал философ

постигший всё и каменеет смех

во рту отец не задает вопросов

то сыр нарежет то откроет мех

Алексей Цветков

Мне нравится, как однажды ответил Цветков на вопрос: «Поэзия – это вообще о чем?»

– О чем напишешь, о том и будет. Первоначально поэзия – ритмизованный рассказ. Часто с мелодией. Это такое мнемоническое устройство. Чтобы запоминать большие тексты. Особенно во времена, когда было плохо с грамотностью. Видимо, это людям понравилось. И поэзия прижилась. Поначалу искусство было синкретическим – когда музыка и слово вместе.

«О чем напишешь, о том и будет». Как же это круто.

Когда-то одна моя знакомая сказала про одного человека, что он обладает одним странным свойством: направлять на как будто не примечательного ничем человека сильный луч света, в котором тот становится четче, ярче и после чего начинает существовать