Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 21

что там фрекен Бок, что там Фрида. Человек человеку не строчка, не история, а просто айфон. Но даже айфоны не выдерживают нашей зимы. Они, видите ли, нежные, они, видите ли, совы. Еще и зимы никакой нет, и зарядки еще полна коробушка, а он вдруг схлопнулся на восемнадцатом километре, потерял себя, утратил к жизни интерес, погас. Даже если сделать ему искусственное дыхание, отогреть в кармане, он все равно ненадолго вспыхнет, покажет зарядку уже на нуле (и когда успел растратить? в своей айфоновой коме?) и опять – в Элизиум теней, топтать нежный луг.

Принесешь его домой, присоединишь к искусственному питанию – через несколько секунд он восстановит пульс, окажется живой, потом вспыхнет, выведет на экран надпись «введите код», ты введешь: он – очнулся.

Господи, какие все нервные.

– Что ты видел там?

– Длинный туннель. Я летел к свету. Видел родину – Америку, там тепло.

– Ну в Америке и холодно: например, на Аляске.

– Я про другую Америку!

– Что ты еще видел?

– Добро впереди, вселенскую любовь, свет. Я не хотел возвращаться!

Отогреешь его, как дитя; он глотает ток жадно, захлебывается, кадычок взад-вперед: сосет твое электричество. Всхлипывает.

– Ну всё, всё, не плачь. Все плохое уже позади!

Но он еще долго не может успокоиться. Скажите, пожалуйста, какие мы нервные. Прям как бабушка Анатоля Франса. Но о Франсе чуть позже. Сперва Александр Кушнер. Как раз по теме.

Слово «нервный» сравнительно поздно

Появилось у нас в словаре —

У некрасовской музы нервозной

В петербургском промозглом дворе.

Даже лошадь нервически скоро

В его желчном трехсложнике шла,

Разночинная пылкая ссора

И в любви его темой была.

Крупный счет от модистки, и слезы,

И больной, истерический смех,

Исторически эти неврозы

Объясняются болью за всех,

Переломным сознаньем и бытом.

Эту нервность, и бледность, и пыл,

Что неведомы сильным и сытым,

Позже в женщинах Чехов ценил,

Меж двух зол это зло выбирая,

Если помните… ветер в полях,

Коврин, Таня, в саду дымовая

Горечь, слезы и черный монах.

А теперь и представить не в силах

Ровной жизни и мирной любви.

Что однажды блеснуло в чернилах,

То навеки осталось в крови.

Всех еще мы не знаем резервов,

Что еще обнаружат, бог весть,

Но спроси нас: – Нельзя ли без нервов?

– Как без нервов, когда они есть! —

Наши ссоры. Проклятые тряпки.

Сколько денег в июне ушло!

– Ты припомнил бы мне еще тапки.

– Ведь девятое только число, —

Это жизнь? Между прочим, и это,

И не самое худшее в ней.

Это жизнь, это душное лето,

Это шорох густых тополей,

Это гулкое хлопанье двери,

Это счастья неприбранный вид,

Это, кроме высоких материй,

То, что мучает всех и роднит.

Оно и роднит, оно и мучает – все правда. Но вернемся к Франсу.

Говорят, что его двоюродной бабке было в зеркале видение. Призрак Робеспьера.

Летней ночью 1794 года непрямая бабушка Франса изволила смотреть в зеркала и вдруг закричала. «Я вижу его, вижу! Как он бледен! Кровь у него изо рта! Зубы и челюсть раздроблены! Слава Господу! Кровожадный негодяй не будет больше пить кровь, кроме своей собственной!»

После чего разрыдалась и упала без чувств.

Слово «нервный» сравнительно поздно появилось у нас в словаре. Но не в словаре бабушки Франса. Ее бы к нам. В Сибирь.

когда мы жили в сибири

денег ни у кого не было

и мать ходила на завод просто так чтобы не потерять

работу

она поднималась в шесть утра

на кухне выпивала кофе и выкуривала сигарету

потом надевала дубленку и выходила на темную остановку

Дружба

ждать заводского автобуса

я не помню какое в сибири лето но помню страшные

ослепительные зимы

и в моих воспоминаниях мать всегда в заиндевевшем

автобусе смотрит сквозь мутное стекло на дорогу

у нее губы в жирной бордовой помаде

и над губами светлые усики покрыты инеем

она смотрит перед собой

на дорогу

наверное все было совсем по-другому

и она в своем автобусе говорила с бригадиром

и работницей столовой

или вообще может быть она никогда не работала на заводе

сейчас мне кажется что она никогда не работала на заводе и мы никогда не жили в сибири

никто никогда не жили в сибири

а сибирь это такое место где никто никогда не бывали

а только и знают что говорить

когда мы жили в сибири

и строили ГЭС

<…>

Оксана Васякина.

Из поэмы «Когда мы жили в Сибири»

Эх, бабушка Робеспьера, непрямая бабушка Робеспьера. Жила бы ты, как уже было сказано, в России, в обморок бы не падала. Квасила бы капусту, бранила бы горничных, ела бы репу.

Так и с айфоном. Помните, какие были у нас автоматы? Крепкие, как броня. Мудрые, как товарищ Сталин. Героические, как буревестник. Стояли в дикие наши холода, глотали наши двушки, слушали наши разговоры, леденили нам уши – и ничего. Сознания не теряли.

Не тот народ, не те бабушки, не те телефоны, не та Фрида, не та фрекен Бок.

Не тот Франс.

Стихи на толстой подошве

Когда-то где-то – в быстротекущем интернете – я рассказывал, что у меня рассохлась икеевская кушетка и, когда я ворочаюсь ночью, она скрипит. Но у меня она скрипит от нашей общей старости, а у соседей (то ли сверху, то ли справа) от общей любви и молодости.

Но где молодость и любовь, там, знаете ли, и искры из глаз.

«А-а-а-а, – закричали вдруг в два часа ночи женским голосом то ли справа, то ли с потолка, – ненавижу тебя, ненавижу!»

(Мужского голоса, что характерно, не слышно. Ненавидит, стало быть, молча.)

Чего уж он там наделал, что не то брякнул в два часа ночи, не знаю.

Но хлопнула входная дверь (в ночь, в степь, в чащу, в буран), потом раздались девичьи, слегка заглушенные рыдания: видимо, в подушку.

Милые бранятся – только тешатся. (Хе-хе, думаю, мы это всё уже проходили.)

А сегодня днем где-то слева завыла собака.

Я лежал, слушал