В остальное время - Сергей Викторович Штерн Страница 2

«Кофе на…»

Кофе на

чай, водку на красное,

сову на жаворонка, и

сработало.

Кричащую на сопящую,

пышку на худенькую,

рекламщицу

на училку, и сработало.

Тревогу на усталость,

многих на

одну, секс на сон, и

сработало.

Континент на

остров, фиаско на

победу, себя

на другого –

и тут, как назло,

работать перестало.

«Жареные кабачки! ну кто бы мог…»

Жареные кабачки! ну кто бы мог

про нее такое подумать?

Хотя что подумать я мог про нее?

Мы едва знакомы.

Солнце завалилось на завтрак

подобно давнему другу,

а масло пело песню скворчащую

на сковородке.

Никогда кофе с ложкой гречишного меда

не был настолько

вкусным. Кто мог подумать,

что ждало меня волшебное утро?

Да, счастья нет, но лучше всего

его имитируют несчастные.

«Порывался бросить…»

Порывался бросить

свою судьбу и уйти

к другой –

для такого решения

подходили все дни,

но особенно один.

Хотел высказаться,

с немотой надоевшей

расквитавшись,

для чего вспоминал

разные слова,

но особенно одно.

А проснувшиеся руки

слепо шарили

в поисках близости –

для этого годилась

любая женщина,

но особенно одна.

«Случалось, они…»

Случалось, они

не могли больше терпеть

и мчались к нему

домой во время

обеденного перерыва,

ради каких-то

минут.

Иногда не было где

припарковаться,

часто не

работал лифт, зимой

приходилось возиться

с заиндевевшими

ботинками, шарфами,

колготками,

а хуже всего

подводила страсть,

начинавшая стесняться

саму себя,

и они уговаривали ее,

стараясь не

переходить

на крик, а дорога обратно

мучала невыносимым

молчанием – у него

не было музыки, которая бы

ее не бесила.

Но они повторяли это

еще и еще, потому что

не могли терпеть.

«Она дарила мне охру…»

Она дарила мне охру,

орехи, рыбу и

китовые зубы,

я дарил ей

латунные трубки,

бруски сандалового дерева и

ткань из рафии.

Мы старались, чтобы подарок

всегда был

чуть больше

подарка, полученного вчера

от другого. Она

напоминала мне

долгие предложения Фолкнера и

вторую часть

итальянского концерта. Я

напоминал ей деревенский дом

до ее

переезда

в Тверь и таксиста, проводившего

ее, пьяную, до

двери

зимой, нервничавшего и все

время улыбавшегося.

Мне

нравилось смотреть,

как она остервенело

орудует зубной щеткой,

придерживая рукой

волосы, все

положенные пять минут.

Ей нравилось утром

на кровать

садиться одетой

и накрашенной, будить меня

и говорить,

что ей пора

на работу. Может, где-то

на самом верху все это

складывалось

в единую картину, но нам не

дано было

ее увидеть. Нам оставались

фрагменты, между которыми

не было никакой связи.

«Судачили за спиной…»

Судачили за спиной

так громко и часто, что

могло любви не выйти –

спасибо глухоте, все

получилось, состоялось,

и у нас была любовь.

Виноватые глаза и

растекшаяся по щеке тушь

любовь могли сгубить –

спасибо слепоте, все

обошлось, миновало,

и у нас была любовь.

Накопившийся гнев

мелкой обиды мог

любовь взять и оборвать –

спасибо немоте, все

сдулось, растворилось,

и у нас была любовь.

Долгие ночи наедине

друг с другом запросто

стерли бы любовь в пыль –

спасибо смерти, все

остановилось, вросло,

и у нас была любовь.

«Она ушла, но…»

Она ушла, но

сразу позвонила спросить,

не оставляла ли у меня

красных наушников.

Никогда я так не мечтал о

том, чтоб

обнаружить в

в своей халабуде

наушники, да еще и

красные.

У нас ничего не было, но

столько всего

могло произойти.

Остервенело разыскивая

дурацкие наушники,

я видел то,

чего не случилось. Ну что,

спросила она,

не нашел?

Скорее всего, я оставила их

в машине. Ага,

в машине. Долго еще я

ненавидел вещь, потерявшуюся

не там, где надо.

«Полосы…»

Полосы

белые и полосы черные, и времена

разминувшихся, и

совпавших

времена, и переезды на север, и

с югом авантюры,

и вишни жемчуга, и

малахит крапивы, и свидания, когда

он предвкушал