Урал грозный - Александр Афанасьевич Золотов Страница 132

от спячки поднимала, настойчиво в сознание стучась. Он был своим сыновним долгом призван, когда враги пришли в родимый край, когда в сражение пошла отчизна и приказала:                   «Все, что можешь, дай!» Нет силы, что могла его вернуть бы на старый путь —                           на узкую тропу. Судьба Отечества                            и наши судьбы отныне сплавлены в одну судьбу... Когда б не Партия,                           то стать такими мы не смогли бы в этот трудный год. Дало нам силу                       Ленинское имя, нас слово Родина                            вело вперед! Мы кроем крышу.                           Вьюга нам мешает. По нашим лицам хлещет снежный хлыст. Свист ветра кровельщиков оглушает, разбойничий и леденящий свист. Мы кроем крышу.

Русские люди

Просторно небо над страною — в нем столько щедрой широты! Так, русский человек, и ты отмечен гордой широтою. Рассказывает нам историк, как жил ты в нищете и горе, как бедствовал ты под пятой бесправия и угнетенья, как собственной своей рукой добился ты освобожденья. Идет историк в глубь веков и повествует о заслугах былых богатырей в кольчугах, Россию спасших от врагов. Течет рассказ из-под пера о Невском, Минине, Пожарском и о величии Петра, величье истинном — не царском. Тут и удачи, и невзгоды, но в счете важен тот итог, что душу русского народа никто еще сломить не мог. Сибирь.            Далекое селенье. Кругом снега, снега, снега. Ты видишь только в сновиденье свои родные берега. Лишь в сновиденье ветер местный с его дыханием сухим становится таким чудесным, таким соленым и морским. Но встав, ты убедишься снова, что это — лишь удачный сон, что нету острова родного, что степь и степь — со всех сторон. Сибирь дохнет морозным паром, и разом испарятся сны, займется вдалеке пожаром очередной восход войны над стороною незнакомой, где моря нет, где сушь одна... А все ж и вдалеке от дома ты не бездомен, старина. Ведь ты приехал к русским людям, и тут не временный ночлег, а дом родной!                      Так вот, обсудим, каков он, русский человек. .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   . У клуба вечером звенит напев про стежки и дорожки, и песенницам на гармошке подыгрывает инвалид. Все в этой песне довоенной знакомо и обыкновенно, но в ней и ласка, и тепло, и столько мягкости душевной, и столько плавности напевной! Но что это на всех нашло? Вдруг все расстроилось —                                       подруги умолкли разом, как одна, как будто невидимкой в круг их незванною вошла война. И — кто направо,                         кто налево — все разбрелись...                           И нет девчат, и вместо прежнего напева другую песню —                         песню гнева играет отставной солдат. .   .   .   .   .   .   .   .   . Да, груз несчастия был тяжек, но все же русский побратим назвал великодушно                                нашим все то, что мог назвать                                    своим. Нет, доброты не утерял он в нелегкие те времена.