Пальто и собака - Дмитрий Борисович Воденников Страница 11

точней: не стало — прежнего — меня.

…Я это говорю, как водится,

раздельно,

понятно, образно, на русском языке.

Я это говорю

не для кого — отдельно,

а всем — конкретно, каждому, тебе!

Да, я хочу кому-нибудь присниться —

в очках и без очков, без чёлки, в пиджаке, —

как белый лист,

как чистая страница,

как первый снег — в предельной простоте.

Вот будет номер! — если (будто в детстве)

с открытым лбом

я вдруг пойму тогда,

что — и одетому — мне никуда не деться

от проступающего, как пятно, — стыда.

…Но тут же! —

негодующая стая

моих стихов,

простившая меня, —

ты! — защитишь меня,

со всех сторон — сжимая,

вытягивая шеи,

выгибая —

галдя, топча, калеча, гогоча…

………………………………………

А снег летел — до покрасненья

костяшек, пальцев, крыльев носа, глаз.

ЕЩЁ ВСЕГО ОДНО ПРИКОСНОВЕНЬЕ.

В ПОСЛЕДНИЙ —  РАЗ.

Как куст — в луче прожектора, осенний,

я чувствую разлуку — впереди.

ЕЩЁ ВСЕГО ОДНО СТИХОТВОРЕНЬЕ.

НЕ УХОДИ.

А кажется — нельзя ещё теснее,

а кажется, ещё прочней — нельзя…

ЕЩЁ ОДНО ТАКОЕ ПОТРЯСЕНЬЕ,

И ВСЁ — И БАЦ! — И БОЛЬШЕ НЕТ МЕНЯ.

Но — размыкая руки, — без сомненья,

я всё перенесу, но и запомню —  всё.

…ещё одно моё стихотворенье…

…ещё одно твоё прикосновенье…

…ещё одно — такое — потрясенье…

НУ, ВОТ И ВСЁ.

«Нет, не кончилась жизнь, самурайская вздорная спесь…»

Здравствуйте, Уолт Уитмен, здравствуйте, Чарльз Буковски, —

Анна Андревночка, здравствуйте — и Елена Андреевна, здравствуйте!

здравствуйте, Марина Иванна, здравствуйте, Ян Сатуновский. —

Я не для вас их вытаскивал, но вам бы они — понравились.

Нет, не кончилась жизнь, самурайская вздорная спесь,

диковатая нахуй, стихи о любви и о Боге.

— Если кто не заметил, мои ненаглядные: я ещё здесь,

сижу как бомж и алкоголик у дороги.

Господи, вот мой компьютер, вот брюки мои, носки,

а вот — шесть книжек с грубыми стихами.

Я их выблёвывал, как отравившийся, — кусками

с богооставленностью, с желчью и с людьми.

— Одно стихотворение (лежащее под спудом

и не писавшееся года два, как долг)

открылось только в нынешнем июле —

и вот оскаливает зубы словно волк.

Другое тоже завалилось за подкладку,

но я достал его, отмыл, одел в пальто

и наспех записал, оно — о счастье.

А пятое пришло ко мне само.

…Так что схлопнулось, всё! — дожила, дописалась книжка

в тёмных катышках крови и мёда, в ошмётках боли

[как сказала однажды подвыпившая директриса,

проработав полжизни в советской школе:

— Я люблю вас крепко, целую низко,

только, дети, — оставьте меня в покое… ] —

и стою я теперь сам себе обелиском,

поебенью-травою счастливой во чистом поле.

— Я, рожавший Тебе эти буквы, то крупно, то мелко,

зажимая живот рукавами, как раненый, исступлённо,

вот теперь — я немного попью из твоей голубой тарелки,

а потом полежу на ладони твоей — зелёной.

Потому что я знаю: на койке, в больнице, сжимая в руке апельсины

(…так ведь я же не видел тебя никогда из-за сильного света…) —

ты за это за всё никогда меня не покинешь,

и я тоже тебя — никогда не покину — за это.

«Так пусть же будет жизнь благословенна…»

За нестерпимый блеск чужого бытия,

за кость мою, не ставшую сиренью,

из силы — славы —

слабости — забвенья,

за вас за всех — я голосую: за.

Так пусть же будет жизнь благословенна:

как свежемытая рубашка — на ветру,

как эта девочка — которая нетленна,

как эти мальчики, которые — в цвету.

Когда мы все — как школьники вставали

в восторге, в дружбе, в бешенстве, в любви,

мы тоже ничего не обещали

и тоже дали больше, чем могли.

Из всех смертей, от всех земных насилий,

двумя подошвами, сведёнными в одну,

мы были — этим бешенством, мы — были

сырой сиренью, прыгнувшей — в весну.

О, знал бы я, как жизнь самозабвенно

всей свежевымытой рубашкой на плацу,

всей этой веткой — с переполненной сиренью,

меня — за всё это — ударит по лицу.

Но я хочу, я требую — чтоб следом

за мной, наевшимся, мной, благодарным, — шли,

вы, сделавшие нас — своей победой,

вы — даже не хлебнувшие — земли.

Из всех смертей, от всех земных насилий,

двумя подошвами, цветущими во тьму,

одним неопытным, одним мужским усильем

вы тоже, тоже — прыгнете — в весну.

И пусть тогда — как все, нарядным тленом

я стану сам — в сиреневом ряду,

но эта девочка останется — нетленна,

а эти мальчики — живыми — и в цвету.

Черновик

потому что стихи не растут как приличные дети,

а прорастают ночью, между ног,

и только раз рождаются в столетье

поэт-дурак, поэт-отец, поэт-цветок

1.

Да, вот именно так (а никак по-другому)

ушла расплевавшись со всеми моя затяжная весна,

и пришла — наконец-то — моя долгожданная зрелость.

Только что ж ты так билось вчера, моё сытое хитрое сердце,

только что ж ты так билось, как будто свихнулось с ума?

…Я стою на апрельской горе