Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй Страница 37

Хвостенко предстает в этом обновленном мире/мифе культурным героем, несущим огонь со-творчества людям. Андеграунд, к которому, несомненно, относится автор, становится своеобразным хранилищем артефактов, которые значительно обогащают современную, прежде всего массовую, культуру. Мир оказывается изменчивым, текучим, но не хаотичным, потому что и беспорядок в нем – творческий.

Основополагающим принципом творчества становится диалог, позволяющий обрести свой голос в хоре других голосов, сохраняя при этом свободу индивидуального.

Петр Казарновский

«ОХАПКА БЫТИЯ»

ЛЕОНИД ЕНТИН В ТВОРЧЕСКОМ ДИАЛОГЕ С АЛЕКСЕЕМ ХВОСТЕНКО115

29 июня 2016 года в Париже умер Леонид Ентин. Как это, увы, нередко бывает с русскими поэтами XX века, воздать должное ему приходится с опозданием. А ведь без его имени – пусть и скромного, даже меркнущего в блеске его окружения – картина литературного процесса 1960‑х – первой половины 1970‑х в Ленинграде была бы неполной. Ентин дружил с Алексеем Хвостенко, Анри Волохонским, Леонидом Аронзоном, Иосифом Бродским, Владимиром Эрлем – почти все они посвящали ему стихи. Он входил в круг «Верпы» А. Хвостенко, был близок с Хеленуктами.

Известны четыре прижизненные публикации текстов Ентина: в парижском журнале «Эхо» (№ 2, 1978), в антологии «Острова», в т. 2А антологии «У Голубой Лагуны» (1983), в самиздатском томе приложения к журналу «Часы» «Памяти Леонида Аронзона» (1985); в названных публикациях некоторые стихи дублируются (всего их опубликовано около трех десятков). В соавторстве с Хвостенко Ентиным создана пьеса «Ботва», в соавторстве с Хеленуктами – филиал (sic!) «Случай на охоте»; кроме того, Ентину принадлежат неоднократно печатавшиеся предисловия «Без музыки» к текстам песен АХВ (в частности, в книге «Берлога пчел») и к 6‑му сборнику Верпы – книге А. Хвостенко. Но даже в таком небольшом доступном объеме текстов можно выявить определенные черты поэтики, характерные как для самого автора, так и для представителей различных литературных кругов, с которыми он соприкасался и которые, по справедливому суждению К. К. Кузьминского, принадлежат к нео-абсурдизму116.

Будучи близко дружен с Хвостенко, Ентин по праву может быть назван одним из выразителей «верпианского» духа: так, в упомянутом предисловии к «Верпованиям», говоря о Верпе как принадлежащей к нераскрытому виду живых существ, он замечает: «Хитрая Верпа пытается спрятаться в дебри языка»117, а в поэтической практике прибегает к очень распространенному в этой среде жанру дружеского послания. Обмен «стихотворными письмами» (и вплотную примыкающими к ним посвящениями) предполагал постоянное разыгрывание ситуаций, характерных для «атмосферы всепьянейшего братства»118, и, судя по всему, может быть соотнесен с песнями А. Х. В. Распространение названной атмосферы, превращение всей жизни в нескончаемый «симпосион», «пир», в котором участвуют веселые мудрецы, – вот, видимо, основная установка Хвостенко и его единомышленников-соавторов119. Приноравливая почти забытый в XX веке жанр, поэты Верпы идут на столкновение двух взаимоисключающих лексических и синтаксических пластов – низкой, «социализированной» речи своего времени и высокопарного слога псевдоклассицизма. В подобного рода обращениях лирическое начало неотделимо от иронического, что порождает искомую и, кажется, культивируемую авторами двусмысленность, когда серьезное соседствует с дурашливым или абсурдным. Именно в таком ключе выдержано послание Хвостенко Ентину «Воструби, Леонид, в златокованый свой граммофон…» (1969; С. 350–353120): новоиспеченный москвич121 прибегает к «плетению словес»122, обращаясь к своему живущему в Ленинграде «драгоценному пр<иятелю>»123 в духе ли модернизированного одописца (который здесь метонимически назван Сумароковым, как и упоминание Антиоха – Кантемира? – подготавливает к язвительным обличениям), в духе ли арзамасской «галиматьи»: «Манной слов его (Сумарокова. – П. К.), супом из щей Антиоха / Я питаю свой стих в стольном городе князя Молоха» (С. 350)124. В этом на старинный лад пространном многотемном стихотворении с очень широкой амплитудой стилевых компонентов – от быта до метафизики – сейчас нас должны привлекать следующие строки:

В смертельном сне какие сны нам будут сниться <…>

Пойми – тем жизнь тлеет,

Что бездны мрак в душе своей имеет.

(С. 352)

Думается, именно на это послание, в частности на эти вопрос и призыв, отвечал Ентин своему корреспонденту стихотворением «Письмо другу»125:

Ну как письмом отправить эту скуку,

Каким лещом умаслить вашу руку,

Какой рукой отечество спасем?

Как живы мы? – Умеренным овсом.

Вот времячко – охапка бытия,

Тепло души на пару телогреек,

Случайный гриб под листьями идеек

На свет судьбы и слабый возглас – берег…

Бери, листай страницы жития:

Вода, песок, и клюква, и трава,

Дрова, костер, любовь на мягкой шкуре,

А может – откровения слова

В пустой орех – игрушку пьяной бури

Поверь, попробуй первым – Ты и Я.

Что дале там – за синью беспредельной,

Рай воскресенья, черный понедельник

Концерты Баха или тишина.

Разверсты рты, да залеплены уши.

Парят ли там освобожденно души.

А может цепь, и рядом старшина.

Нет, если в назиданье и смущенье

Нас ввергнут в новый круг коловращенья,

Наденут цепь и всунут в руку нож, —

Должны чертить повсюду слово

                             Ложь.

Текст Ентина значительно меньше того послания, ответом на которое он может быть признан (на 112 строк послания Хвоста Ентин отвечает 23-строчным текстом, то есть почти в пять раз меньшим). В этом отношении Ентин вообще склонен к выражению в короткой форме – в основном в одну-пять традиционных строф. Так и здесь их пять; хотя они и вполне традиционны, но не вполне обычна их организация в рамках всего стихотворения. Варьирование рифмовкой и строфикой позволяет придать большей динамичности и зыбкости эпически плавному 5-стопному ямбу, который традиционно воспринимается как наиболее точно аккомпанирующий теме воспоминания или возвращения, теме изменчивости мира. В послании Ентина эта тема представлена в неожиданном ракурсе: в привычное представление о засмертном блаженстве прокрадывается настороженное подозрение о повторении бессмыслицы, злого абсурда здешнего пребывания. Все это облечено в форму обращения к другу как к самому себе.

Три четверостишья расположены на нечетных местах (1‑е, 3‑е, 5‑е), причем первое и последнее имеют смежную рифмовку, тогда как второе – перекрестную. Четные строфы различаются по количеству строк: во второй их пять, первая и последняя охватывают рифмой три рифмующиеся между собой строки. Самое