Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй Страница 24

Рано или поздно приходит мысль: у поэта такой редкой направленности обязательно должен быть свой «Памятник», как были свои «Памятники» у Ломоносова, Державина, Фета, Ходасевича, Брюсова.

Сумарокову-батюшке в ножки я кланяюсь ныне,

Чтоб меня он простил в моей ветхозаветной гордыне,

Манной слов его, супом из щей Антиоха

Я питаю свой стих в стольном городе князя Молоха…

Уверенный в том, что все сюжеты черпаются из мифологии, сам Хвостенко выстраивал такой логически-родственный ряд:

хомяков

          херасков

          хемницер

          хвостов

          ходасевич

          хромов

          худяков

          хлебников

          хлеб и вино

хвостенко

Традиционность же и непрерывность поэзии воспринималась им таким образом:

От Пушкина во мне

лишь Хлебников остался.

А Лермонтов

во Блоке потерялся

(читается «во Блоке», но может пониматься и как «в облаке». – Н. В.).

С одной стороны, оБлок (или, точнее, облак), с другой – все, кто населяет пространство «под небом голубым», и список их обширен.

«Любимец муз, женщин и богов Олимпа», «первый российский битник», «первый российский хиппи», «дедушка русского рок-н-ролла», «старый раздолбай, Божья птица», «тишайший бездельник не от мира сего», «еще одно доказательство бытия Божия» – все это о Хвостенко. Сам же себя он считал вагантом. Действительно, в его образе мышления и творческого выражения много от мировосприятия вагантов.

Прежде всего в поэзии Хвостенко нет рваной ненависти, выкриков, обвинений – ничего мучительного и борющегося, и в этом он остается продолжателем классиков. Протестное начало ему не свойственно. (Высокий градус, как известно, притупляет вкусовые рецепторы.) Если в строках Хвостенко и появляется борьба, то только так: «молчание воюет тишину». Поэзия для него – не орудие борьбы, но свободная территория, на которой слова приобретают свое настоящее значение. По Хвостенко, слова современного лексикона используются в своем искаженном значении, истинный же смысл слов утерян, хотя и возвратен при определенном поэтическом усилии. Иногда в его строках явственно заметна тоска по «омертвевшим» языкам – латыни, греческому, старославянскому и иже с ними, вплоть до санскрита.

Романтизировав архаику, Хвостенко рисует собственную картину поэтического мира. Поэзия для него – некая равнина, на которой в жизнерадостной праздности прогуливаются, поодиночке и парами, равные друг другу поэты, рожденные, чтобы воспеть жизнь. У каждого из них – своя муза.

В 1963 году на свет появляется Верпа – жизнерадостная муза Алексея Хвостенко. Происхождение слова «верпа» неизвестно. Согласно словарям и догадкам, она может быть грибом, якорем или камнем. Или, быть может, это знакомая всем ВЕРа ПАвловна с ее золотыми снами? Во всяком случае она стала музой Хвостенко на всю его жизнь, от нее произошли верпования – публичные выступления Хвоста. «Верпа – крайне заносчивая муза. Первоначально она была ВЕРПом – маленьким якорем, с помощью которого выводили в море большие корабли. ВЕРП мог быть и камнем. Из камня он превратился в камену. Верпа выводит в поэтическое море корабли, на которых в былые времена никто и не помыслил бы пуститься в плавание…»76. Будучи архаистом в своем истоке, Хвостенко, безусловно, авангардист, тем более откровенный, если вспомнить, что время его творческих экспериментов – 60‑е годы XX века, а место – Советский Союз. Девизом Верпы стала надпись на воротах Телемского аббатства: «Каждый делает, что хочет», – по сути, творческий манифест Хвостенко. «…Автор присутствовал при ее появлении на свет и при первых ее шагах в свете. Позже им был основан институт Верпы. Муза присматривалась к деятельности адептов свысока и предпочитала вместо отведенного ей академического кресла шляться со всякого рода повесами по кабакам…»77. Приблизительно тогда же Леонид Ентин пишет статью о Верпе, увидевшую свет только в 2005‑м, в посмертном издании «Верпы».

О Хвостенко часто говорят – гений. Его верпования завораживали и приводили к мысли о том, что гений по своей сути лишен любых стремлений, кроме стремления к истине. Но Хвостенко оказался гением, вероятно, в другом значении этого слова – как некое сверхъестественное существо, олицетворяющее жизненную силу. Такие люди рождаются чрезвычайно редко, возможно, что раз в поколение, и остаются в истории хранителями известного, вероятно, только им смысла поэзии. Песни Хвостенко – его коллекция исчезающих из обихода жанров, стремление запечатлеть любимое. «Хвостенко словно собирает заново гитары, некогда препарированные кубистами на холсте, но получаются в итоге никогда не виданные музыкальные инструменты, на которых играть под силу одному только Хвосту»78.

Сохранилось множество записанных в буквальном смысле на клочках стихотворений «по случаю», посвященных близким друзьям и прохожим по его жизни людям. Они составляют приблизительно половину всего созданного Хвостом. Например, гекзаметр-посвящение его ближайшему другу, художнику Василию Аземше:

Ныне Аземшу воспой, чудная песнь Гесиода,

Дивной рукой Поликтета памятник другу создай,

Но Ювенала, о Феб, Марциала и прочих безумцев

Крепче на цепь посади, к нам их на пир не пускай.

Славен Аземша Василий, прелесть его очевидна,

Торс безупречный умной украшен главой,

В профиль и в фас хороша, римским затылком прекрасна,

Квинт лишь Гораций ее смог бы достать похвалой.

Здесь в полной мере проявлены мотивы, характерные для античности: пир, песнь Гесиода, скульптурное описание внешности, соблюдена форма античной эпиграммы. Кроме того, снова возникает monumentum – памятник, и отсылка к Горацию как высшему поэтическому образцу только подчеркивает реальность этого понятия для автора. Также Хвостенко тяготеет к диалогу – античной и средневековой форме философского рассуждения. Особенно это характерно для его драматургии, но и в поэзии часто встречается противопоставление двоих – ради их финального соединения в одном. Драматургия для Хвостенко необыкновенно ценна.

Впрочем, как и музыка. Венецианское барокко и джаз, по собственному признанию, – любимая его музыка. Черты венецианского барокко почти всегда присутствуют и в его поэзии в виде позолоченных изгибов звуков и теплого, радостного света.

Говоря об Алексее Хвостенко, мы, безусловно, имеем в виду и Анри Волохонского – его соавтора в той степени, что не ясно, кого из них можно поставить на первое место и как определить авторство тех или иных строк. Многие стихи подписаны ими АХВ. Самые известные их произведения – песни на музыку с пластинки «Лютневая музыка XVI–XVII вв.», изданная фирмой «Мелодия» в 1970 году. Пластинка дала творчеству АХВ сразу три, быстро ставшие знаменитыми песни: «Рай» («Город золотой»), «Зеленые рукава» и «Лебедь» («Конь унес любимого»).

«Зеленые рукава» – популярная