Современная польская пьеса - Ежи Шанявский Страница 67

Г р а ф и н я - ж е н а (с деланным смехом). Я? Вы действительно так думаете? Мой муж считает меня всего лишь мещанкой… Вы этого не поймете, но, женившись на мне, он совершил скандальный мезальянс. Когда он опомнился — было поздно: я уже была его женой.

Ч е л о в е к (устало). Поверьте, меня интересует только судьба Солдыка…

Г р а ф и н я - ж е н а (приближается). Только судьба Солдыка? Я помню тебя. Ты сельский учитель, который читал Петрарку и Маркса, а потом приходил к костелу, чтобы увидеть пани графиню. Помнишь юбки, из-под которых я высовывала голую ногу?

Входит  г р а ф. Он в шубе, искрящейся от снега. Его маленькая желтая головка странно контрастирует с собольим воротником. Он останавливается посреди зала, нервно стягивает перчатки. Окидывает молчаливым взглядом графиню-жену и человека.

Г р а ф. Где графиня-приживалка?

Г р а ф и н я - ж е н а. Наверно, у себя. Ты же знаешь, что она целыми днями делает бинты…

Г р а ф. Так пошли за ней Жозуэ.

Сняв перчатки, он остается в шубе и стоит неподвижно, вплоть до прихода графини-приживалки. Пока графиня выходит, чтобы дать лакею поручение, граф брезгливо рассматривает человека. Испуганная  г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а  останавливается в дверях.

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а. Что случилось, Альфонс?

Г р а ф. Я хотел тебе сказать, дорогая, что ты была, есть и будешь идиоткой…

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а (пятясь в испуге). Но что, что я тебе такого сделала?..

Г р а ф (с растущим раздражением). Ты? Ну, это было бы концом света, если бы ты могла мне что-нибудь сделать. Столько лет ты ешь за моим столом, я одеваю тебя, снабжаю лекарствами… А вот этот твой Солдык… эти твои мужики…

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а. Но ведь его арестовали…

Г р а ф. Последнее время ты делаешь открытие за открытием… «Арестовали». Два часа тому назад его повесили в городке…

Ч е л о в е к (с ужасом). Что?

Г р а ф (со злостью). Тише, когда я говорю… Этого дурака вешали публично. Я узнал о казни от барона и решил: поеду посмотрю. Я надеялся на этого мужика… Такой здоровенный мужчина. Я подумал: покажу немцам, как умирает польский мужик. Особенно барону — его нытье и вечные жалобы лишали меня всякой веры в людей и… наконец, даже аппетита. Вот Солдык ему покажет, решил я. (С неожиданной напыщенностью.) Ведь я любил этого мужика. Бог мне свидетель, любил… Когда я вынужден был отдать его за этого… (показывает пальцем на человека) и за ту мразь, которую ежедневно расстреливали в моих деревнях, сердце мое обливалось кровью. Но я надеялся: он победит. Он такой породистый, такой красивый, такой польский… А знаете, кого привели на виселицу? Кричащую тряпку. (Пауза.) У барона даже физиономия лоснилась от радости. Чтобы какой-то баронишка, этот внук или правнук мыловара, чтобы этот ландскнехт ликовал у меня на глазах, ну уж это просто конец Речи Посполитой!

Ч е л о в е к (медленно, только сейчас начиная понимать). Ты… его выдал?

Г р а ф (оборачиваясь лицом к человеку). Я же сказал.

Ч е л о в е к. Ты донес на него немцам?

Г р а ф (с иронией). Больше чем донес. Я продал его. Но знаешь за что? За тебя. У меня был выбор: или согласиться на истребление моих крестьян, или выдать человека, который, правда, помог тебе бежать, но который тебя не выдаст. Я выбрал Солдыка. Полагаю, что твоя революция должна быть мне благодарна: ценою жизни одного жалкого, наверняка неграмотного мужика я спас настоящего большевика. (Графине-жене.) Ну разве я не прав?

У графини-жены ни на мгновение не меняется выражение лица. Она направляется мимо мужчин к двери. Как будто ей просто надоел этот разговор. Во дворе наталкивается на остолбеневшую графиню-приживалку и со злостью дергает ее за рукав. Обе уходят. Мужчины стоят друг против друга. На лице графа застыла ироническая улыбка. Входит  л а к е й.

Л а к е й. Приехал пан барон…

Г р а ф (резко оборачивается). Скажи, что я еще не вернулся… Я не хочу его видеть…

Л а к е й. Слушаюсь, пан граф. Мне придется что-нибудь придумать, барон видел ваши сани у крыльца…

Г р а ф. В таком случае обожди. (Ходит по комнате, похрустывая пальцами.) Попроси его сюда… (Видя, что человек хочет уйти.) Нет-нет, прошу вас, останьтесь… Подай две бутылки шампанского, фрукты и пирожные. (Сбрасывая шубу.) Возьми мою шубу.

Л а к е й  уходит, через мгновение появляется  б а р о н. У него отличное настроение.

Б а р о н. Жозуэ шепнул мне, что обнаружилась парочка бутылок… (Умолкает, заметив человека.)

Г р а ф. Верно! Вы не знакомы? Мой близкий пан барон, друг и пан…

Б а р о н (холодно). Понимаю. Так вот вы какой?..

Г р а ф (которого, видимо, забавляет данная ситуация). Ну, и нравится?

Б а р о н (сконфуженно). Действительно. Встреча весьма шокирующая… Граф, видно, хочет свести вничью наше сегодняшнее состязание.

Между тем  л а к е й  вкатывает заставленный вином и закусками столик, приносит три табурета и удаляется.

Ч е л о в е к. Три года тому назад, когда я был в партизанском отряде, мы поймали трех фольксдейчев. Мы временно располагались тогда на разбитом кладбище, в разрушенных склепах. Ребятам было скучно, напоили они эту тройку и выделывали с ними разные штуки. Пьяные фольксдейчи настолько дали себя обмануть дружелюбием партизан, что, когда их вели на расстрел, они взялись за руки, пели и танцевали. Один из них был такой же толстый, как вы… Когда в него попала пуля, он словно бы удивился, хотел еще потанцевать, но уже не мог и исчез в дыре какой-то провалившейся могилы.

Б а р о н (опускается на табурет и сидит прямой, словно аршин проглотил). Вы хотите, чтобы я смеялся или плакал?

Г р а ф (откупоривая бутылку и наливая шампанское). Пану барону, добрый человек, нужно объяснять все очень точно. Баварцы пьют много пива, а оно способствует неторопливости мышления… Полагаю, что наш большевик, дорогой барон, только из деликатности не вспомнил еще об одном фольксдейче, который был похож на меня и также танцевал на своих похоронах… (Человеку.) Мы, поляки, добрый народ, понимаем друг друга лучше, не правда ли?

Ч е л о в е к. Не знаю, или мы, поляки, или вы, аристократы. Допускаю, что в одном мы едины — в ненависти. Хотя нет. Вы уже ничего не чувствуете и способны лишь думать о чувствах. Пан граф думает о своей ненависти, пан барон — о своей подлости. Он не испытывает даже удовольствия оттого, что он подлец, только думает, что быть подлецом должно доставлять удовольствие.

Б а р о н (нервно опустошая бокал). Я — солдат.

Ч е л о в е к. А я?

Б а р о н. Вы? С любой точки зрения вы только бандит.

Г р а ф. Монокль, барон… Изрекая подобного рода сентенции, вы должны вставлять монокль… (Обрадовавшись.) Нет, господа. Что за великолепный день…

Б а р о н. Вы забыли, что скомпрометировали себя в истории.

Г р а ф (застывает, словно его ударили). Но вы не можете отрицать, что на следствии он вел себя великолепно.

Б а р о н. Я присутствовал при этом и должен вас огорчить, пан граф. Нужные