Современная польская пьеса - Ежи Шанявский Страница 56

М а т ь. Вчера Здислав так рельефно обрисовал группу Лаокоона, которая находится в музее апостольской столицы… (Прерывает рассказ. Вдруг разражается смехом. Смех переходит в хохот.)

Приятельница неуверенно улыбается.

Представь себе! (Снова хохочет до упаду.) Представь себе, чуть не забыла тебе рассказать!.. (Наклоняется к приятельнице и шепчет ей на ухо. Та смотрит на нее с недоверием.)

П р и я т е л ь н и ц а. Что ты говоришь! Невообразимо.

М а т ь. На каждом листик.

П р и я т е л ь н и ц а. Я тоже верующая, но это уж слишком.

М а т ь. Листик на каждом, от самого маленького до самого большого. Даже у таких вот крохотных фигурок (показывает на пальце) это прикрыто гипсовым листиком. Говорят, есть специальное распоряжение какого-то Пия или Бенедикта. Конечно, скульптуры мраморные, поэтому им пришлось ампутировать мраморные члены и все эти места залепить гипсовыми листиками.

П р и я т е л ь н и ц а. Ну это уж слишком, хотя, помнится, и у нас, несмотря на совсем иной общественный уклад, бывали такие случаи.

М а т ь. У нас?

П р и я т е л ь н и ц а. Знаешь, в период этого ужасного перегиба или так называемого культа личности я как-то была на выставке скульптуры в академии, и представь себе…

М а т ь. Говори, говори…

П р и я т е л ь н и ц а. Так вот, помнится, это было именно в период администрирования искусством. Прихожу это я в академию на выставку скульптуры, хожу, осматриваюсь и чувствую себя как-то неловко. Чего-то мне не хватает. Стоит множество статуй, и все смотрят на меня, и представь себе… (Начинает смеяться. Смех постепенно нарастает, наконец она разражается взрывом смеха.) Вообрази, я обнаруживаю, что… что у фигур обнаженных мужчин virilia упрятаны в черные мешочки. Да-да, все — в бархатных чехольчиках. Я думала, что упаду прямо на пол… Конечно, тоже гипсовые.

М а т ь. Да, одно другого стоит!

П р и я т е л ь н и ц а. Боже мой! Представь себе, я забыла выключить… Пока! (Убегает.)

Входит  д е д у ш к а. В руках у него книга, он углублен в чтение. Проходит через комнату. Садится, читает.

М а т ь (поправляет бумажные цветы; самой себе, но громко). Кровь свою отдам, а ребенка своего не позволю обидеть.

Дедушка читает, бормочет что-то себе под нос.

Вы спите?

Д е д у ш к а. Да.

М а т ь. А что вы сейчас читаете?

Д е д у ш к а. Плутарха. С детства с ним не расстаюсь.

М а т ь (вынимает из вазы розу, нюхает ее). А вы разве не заметили, отец, что Дзидек какой-то бледный, молчаливый. Уже целый час он ничего не говорит. Меня это удивляет.

Д е д у ш к а. Может, ему нечего сказать.

М а т ь. Я очень беспокоюсь. Где это слыхано, чтобы здоровый мальчик молчал. Он болен или с ним что-нибудь случилось. Но дети теперь такие замкнутые. Может, у него какие-нибудь идеологические колебания?

Д е д у ш к а. Ты чрезмерно впечатлительна. Третьего дня мы с ним беседовали. Дзидек так пластично, образно рассказывал обо всем, что узнал от отца, о путешествиях, античных прогулках… Должен тебе сказать, я был поражен этими характеристиками, формулировками, отношением к прекрасному отца и сына и сына к отцу. Он рассказывал своими словами, однако в этом была какая-то красота…

М а т ь. Конечно, от меня вы все это скрываете. И очень жаль.

Д е д у ш к а. Но ведь тебе нужно было что-то переставить. Скажу откровенно, ты много потеряла.

М а т ь. Расскажите, отец, хотя бы своими словами.

Д е д у ш к а. Оказывается, Здислав попал не очень удачно. Laocoonte Calco in Gesso. Dello Originale in Restauro. И тем не менее ему казалось, что не только воздух вокруг знаменитой группы был насыщен гармонией, но и весь его организм! И все это невзирая на то, что это была только копия из гипса; сама идея излучала энергию…

М а т ь. Никогда бы не заподозрила итальянцев в таком легкомыслии.

Д е д у ш к а. Дзидек рассказывал об этом так проникновенно, словно передо мной стояла копия молодого Здислава.

М а т ь. Не останавливайтесь, отец, продолжайте. Я счастлива.

Д е д у ш к а. Я повторяю только слова Дзидека.

М а т ь. Говорите, говорите.

Д е д у ш к а. Скажу по секрету, только вера в прекрасное связывает меня с жизнью. В красоту прекрасного и прекрасное человечества.

М а т ь. И подумать только, что Дзидек все так тонко, с таким вкусом пересказал тебе. Бедная бабушка не дождалась. Не дослушала до конца. Это исключительно одаренный, прямо-таки ренессансный мальчик, а ведь был таким маленьким, когда я его родила.

Д е д у ш к а. Ты попала в точку. Volltreffer[11], как говорят граждане Федеративной Республики Германии и Германской Демократической Республики…

М а т ь (закрывает уши руками). Ох эта политика! Не хочу больше слышать о политике. Умоляю! Политика для меня не существует. Я сказала себе: конец. Не знаю, не слушаю. Наша жизнь слишком коротка. Нервы. Весь этот догматизм и ревизионизм не для моих нервов. Здислав был тоже активным на предыдущем этапе, до сих пор еще не пришел в себя. Помню, по ночам просыпался и кричал: реализм, сюрреализм! Бродил как помешанный. Хватит с меня болезней и дома.

Д е д у ш к а. Но послушай же, Гражинка…

М а т ь. Ни слова! Умоляю. Довольно политиканствовать, пусть другие теперь впутываются и восстанавливают против себя!.. Почему я должна все время дрожать… тут политехнизация, там алиенация… Нет, давайте работать, и все. Наше геофилософическое положение обусловливает работу на платформе сотрудничества в области мировоззрения. При наличии хоть капельки доброй воли все можно примирить. Я не хочу думать ни о каком Бомбоко, ни о Касавубу… Не хочу!

В комнату входит  с ы н. Видно, что он что-то скрывает. Стоит повернувшись спиной к матери и дедушке.

Д е д у ш к а. Гражинка, социальная революция, свидетелями которой мы являемся, требует жертв. Мы же строим комбинаты!

М а т ь. «Жертв», «жертв»! Когда кончится эта гекатомба?

Д е д у ш к а. Взгляни на Дзидека. Он явно что-то скрывает.

М а т ь. Посмотри мне в глаза.

Сын пожимает плечами.

Значит, у тебя нет смелости…

С ы н (смотрит на мать). Я сомневаюсь в смысле жизни.

Д е д у ш к а (про себя). Haute nouveauté de saison[12].

М а т ь. Когда это произошло?

С ы н. Около трех.

М а т ь. Еще не поздно. Можно позвонить Зосе.

С ы н. Ничто мне не импонирует, и никто ничем мне не может импонировать. Я намерен все оценивать объективно, но собственную индивидуальность создам отнюдь не путем эпигонства.

Д е д у ш к а. Вылитый папа…

С ы н. Я никому не хочу подражать, хочу быть самим собой.

М а т ь. Говорил ли ты уже об этом с отцом?

С ы н. Я начал, но папа ушел — у него жюри.

М а т ь. Принесу тебе что-нибудь попить. (Выходит.)

Д е д у ш к а. Посмотри мне в глаза.

С ы н. Мне хочется найти счастье в супружестве и хорошо оплачиваемую профессию, это все.

Д е д у ш к а. Ты уже выбрал себе дорогу?

С ы н. Да.

М а т ь  входит со стаканом воды. Дедушка выпивает воду.

М а т ь. Значит, ты выбрал?

С ы н (равнодушно). Каждое мгновение мы вынуждены что-то выбирать.

М а т ь. Только работники физического труда свободны от этого. Значит, ты выбрал?

С ы н (говорит быстро, автоматически).