Когда становится слишком тихо - Сергей Геннадьевич Филимонов Страница 5

На Поцелуевом мосту, у самого парапета, двое крепких парней в кепках, надвинутых на глаза, методично, без злобы, били старика-инвалида. Выбивали из него последнее – гордость, сопротивление, саму память о том, что он человек. Сцена была до тошноты обыденной, почти банальной – в таких вот маленьких, уличных трагедиях и состояла суть этого города.

Рука Николая сама потянулась в карман. Там, на подкладке, лежала последняя монета – та самая, что старик вручил ему на прощание. «На всякий случай. Для себя».

Он мог. Он знал, как.

Один бросок – и справедливость, та самая, стерильная и безжалостная, восторжествует. Эти двое получат свое. Он снова почувствует тот самый сладкий, леденящий душу холод власти.

Но в этот раз он ясно, почти физически ощутил, что делает это не ради справедливости, не ради старика, а ради того, чтобы снова ощутить себя тем самым беспристрастным Богом, что решает, кому жить, а кому – нет. Чтобы доказать самому себе, что все еще держит в руках нити этих жалких, никчемных кукол.

И эта мысль, внезапная и откровенная, показалась ему до глубины души отвратительной.

Он сжал монету в кулаке так, что края ее впились в кожу ладони, оставляя красные метки. Потом медленно, с невероятным усилием, разжал пальцы.Металл был ледяным, как и все, что он успел в себе сохранить за эти месяцы.

Монета упала на мокрый асфальт, жалко звякнула и, покатившись по наклонной, бесшумно исчезла в черной пасти решетки ливневого стока. Он не стал ее поднимать.

Он шагнул прочь. Не к старику, не к его обидчикам. Просто вдаль, в наступающую ночь, не ускоряя и не замедляя шаг.

И тут в груди что-то болезненно и громко сжалось – не страх, не раскаяние, а странное, почти забытое ощущение тяжести, будто в него вернулась утраченная гравитация души. Он снова чувствовал вес. Это было невыносимо тяжело и единственно правильно. Отказ от греха. Последняя мелочь, которую он мог предложить ангелу.

Шахматы на крыше

Туман над Петроградской стороной был не просто погодным явлением. Он был состоянием города, его душой, вывернутой наизнанку – белесой, влажной, амнезией, застилающей память. В такие ночи крыши старых доходных домов становились островами в молочной пустоте, а воздух звенел от неслышимых голосов прошлого.

Игорь Громов стоял на одном из таких островов. Под ногами – потрескавшаяся черепица, покрытая вековой пылью и голубиным помётом. Перед ним – шахматная доска, установленная на ящик из-под патронов. Фигуры, выточенные из слоновой кости и чёрного дерева, казались единственными живыми существами в этом забвении. Каждой фигуре – своё место. Каждому воспоминанию – свою клетку.

– Желаете сыграть? – спросил Лебедев. Его голос был ровным, без тени страха или волнения.

Игорь кивнул. Его пальцы сжали белую пешку. Эта партия была не просто игрой. Это был финал. Суд, который он готовил десятилетие.

***

Антон погиб тёмным осенним вечером 19** года. Они были на крыше, играли в свою обычную детскую игру. Два брата, старший и младший, на краю пропасти. Потом – крик. Глухой удар внизу. И когда Игорь, ошеломлённый, выглянул за парапет, он увидел его. Высокий мужчина в длинном сером плаще, стоящий над маленьким телом. Их взгляды встретились на секунду – и незнакомец растворился в сумерках.

Игорь, тогда ещё ребёнок, рассказал всё сыщикам. Про человека в плаще. Про то, как тот толкнул Антона. Ему не верили. Говорили – мальчик в шоке, ему показалось. В протоколе написали – «несчастный случай». Но Игорь знал. Он видел.

Эта уверенность стала его проклятием и его смыслом. Он поступил в милицейское училище. Стал следователем. Лучшим в управлении. Его называли «одержимым» – он вёл дела с фанатичным упорством, особенно те, где были несчастные случаи с детьми. В каждом архиве, в каждом старом деле он искал следы человека в плаще. Он собирал досье – вырезки из газет, свидетельские показания, фотороботы. Все коллеги считали это маниакальной идеей. Но он знал – однажды он его найдёт.

И нашёл. Месяц назад. При расследовании старого ограбления он наткнулся на фотографию из архива – случайный снимок с места происшествия, сделанный в тот самый день. На заднем плане, в толпе зевак, стоял мужчина в сером плаще. После долгих поисков он вышел на Виктора Лебедева, отставного учителя, жившего в двух кварталах от того самого дома.

Лебедев сначала всё отрицал. Говорил, что просто проходил мимо, услышал шум. Но Игорь был уверен. Уверен настолько, что привёл его сегодня на эту крышу. Для последнего разговора. Для последней партии.

***

Игорь Громов поднялся на крышу один. Он всегда поднимался сюда один – в ту самую, чётко отсчитанную дату, которая в голове подменяла дни рождения, праздники и работу. Старый доходный дом, черная решётка лестницы, распухшие ступени, деревянная дверь на крышу, скрип – и воздух, где живёт холод. На ящике из-под патронов – шахматная доска. Фигуры стояли по местам, как караул.

Туман слушал. Город слушал. Он сам слушал себя.

На противоположной стороне ящика – старый стул с облупившейся краской. На стуле – плащ, аккуратно перекинутый через спинку.

Игорь видел это много раз: плащ, пустой стул, доска. Но теперь появилась еще одна деталь – силуэт, который встаёт, садится напротив и складывает ладони на коленях. Седой. В очках. Учительская осанка, лишённая всего лишнего.

– Виктор Лебедев, – сказал Игорь. – Мы опаздываем на десять лет.

Туман слегка шевельнулся.

– Я не люблю опаздывать, – произнёс Лебедев. Голос был абсолютно нейтральным, ни громким и ни тихим – таким голосом читают формулы и стихи одиннадцатиклассникам, когда все давно хотят домой. – Начинайте.

Игорь не удивился. Он не удивлялся много лет.

– Белые начинают, – сказал он вслух, и голос растворился, не встретив сопротивления. Белая пешка от короля сделала ход.

1. e4 e5.

Туман словно вдохнул.

– Итальянская? – спросил Лебедев. – Люблю ясные линии. Они честно предупреждают: за каждым порядком стоит хаос.

– Порядок спасает, – сказал Игорь.

– Порядок прячет, – мягко поправил тот. – До первой трещины.

Белый конь вышел в центр. Чёрный конь ответил. Белый слон – на диагональ, чёрный – зеркально, будто тень.

2. Nf3 Nc6 3. Bc4 Bc5.

– Знаете, – сказал Игорь, – меня в детстве учили играть