Грань Света - Даниил Светлов Страница 2

Иногда происходили странные вещи. Казалось, предметы слегка смещались со своих мест, дверцы шкафов могли приоткрываться сами собой, что-то падало, что-то скрипело — будто дом жил собственной жизнью и наблюдал. Со временем страх перестал быть неожиданностью. Он никуда не исчез, а просто стал частью повседневности.

Днём всё казалось проще. Страх отступал, мир становился обычным. И всё же я чувствовал: я не один, и рядом есть что-то доброе и светлое. Одиночество не было пустотой — скорее пространством, в котором что-то начинало проявляться.

Постепенно граница между сном и реальностью начала стираться. Кошмары приходили не только ночью — иногда казалось, что они продолжаются и наяву.

У каждого в детстве находится кто-то старший, кто обязательно расскажет тебе страшную историю. В моём случае такой была троюродная сестра Саша. Во время летних каникул она рассказывала мне о злобной ведьме, которая похищала маленьких детей. Что именно она с ними делала, я уже не помню — но помню, что это было по-настоящему страшно. Особенно жутко было оставаться потом одному с этими историями — когда рядом уже не было ни рассказчика, ни дневного света.

Вернувшись после лета домой, я ставил на старый проигрыватель пластинку «Аленький цветочек». Я залезал под стол, дрожал от страха и слушал голос ведьмы — тяжёлый, низкий, будто он звучал не из пластинки, а из самой комнаты. В такие минуты одиночество становилось почти осязаемым — как будто оно имело форму и голос.

— Нянечка, а почему у тебя такие маленькие и красные глаза?

— Потому что я проплакала их по тебе, моя девонька.

Неудивительно, что ведьма приходила и во сне. Часто я просыпался с ощущением, что мама, мирно лежащая на соседней кровати, — вовсе не мама. Что это она лишь притворяется ею. В какой-то момент она медленно поднималась, вытягивала руки и начинала двигаться ко мне через темноту. Лицо менялось, черты плыли, и я понимал: это уже не она. В этот момент я обычно просыпался в холодном поту, звал настоящую маму, и она меня, конечно, успокаивала.

— Ну что ты? Успокойся. Это всего лишь дурной сон, — говорила она обычно, но я чувствовал, что её ладонь на моей спине оставалась напряжённой чуть дольше, чем нужно.

Но однажды привычный порядок вещей был нарушен. Проснувшись после очередного кошмара, я позвал маму. Но это была вовсе не она — это была ведьма. То есть я проснулся во сне. Я снова и снова пытался заставить себя очнуться по-настоящему — щипал себя, задерживал дыхание, но каждый раз оказывался в новой прослойке того же сна. Сердце билось слишком медленно, дыхание будто исчезало. И тогда я понял: это ловушка.

Не помню, сколько это длилось, но в какой-то момент я резко вскочил с кровати и выбежал в коридор.

Была зима. Я начал натягивать зимние ботинки и пальто. Мне казалось, что если я останусь — меня заберут.

Испуганная мама выскочила за мной:

— Куда ты? Что случилось?

— Я ухожу. Меня преследует злая ведьма, — ответил я сквозь слёзы.

Я думал, что сейчас она скажет: «Это дурной сон». Вернёт мир на место. Но мама вдруг сделала паузу и сказала:

— А знаешь что? Я ведь и есть эта самая ведьма.

Для неё это, возможно, была неудачная шутка.

— Тогда я ухожу прямо сейчас! — закричал я и бросился к входной двери.

Она схватила меня, обняла, начала извиняться, говорить, что пошутила, что не подумала, что мне так страшно.

Я не держу на неё зла. Ей тогда ещё не было и тридцати.

Моя мама в детстве казалась мне красивой и невероятно живой — высокая, стройная, с короткими каштановыми волосами и зелёными глазами, такими же, как у меня. В ней было много энергии, почти нетерпеливой: она быстро ходила, быстро говорила, легко загоралась идеями.

Они с бабушкой подолгу строчили на старой ручной машинке Singer, и мама всегда выглядела нарядно и современно. Рядом с ней мир становился чуть ярче.

Иногда на трамвайной остановке она вдруг смеялась и шёпотом говорила: «Даня, бежим!» — и мы убегали от её назойливых поклонников. В такие моменты она казалась не взрослой женщиной, а старшей сестрой — знающей больше, но всё ещё лёгкой, почти по-детски.

Мама рано развелась с моим отцом и никогда не позволяла ему видеться со мной. Когда меня спрашивали о нём, я отвечал с иронией, что я — от духа святого.

— У тебя есть я, бабушка и дедушка. Разве нам плохо? — говорила она быстро, как будто не оставляя паузы для другого ответа.

Бабушка была другой. Тише. Глубже. В её присутствии было меньше движения, но больше устойчивости. С ней всё становилось спокойнее, даже если ничего не менялось.

Когда у мамы не хватало времени, обо мне заботились бабушка и дедушка. Меня любили — и души не чаяли.

После того случая, когда я не мог проснуться, я начал летать во снах.

Идя куда-то за руку с мамой или бабушкой, я вдруг замечал в их взгляде что-то странное — слишком маленькие, слишком злые глаза — и понимал: сейчас начнётся. Стоило мне это увидеть, как лицо мамы или бабушки начинало меняться, черты плыли, и передо мной уже стояла ведьма.

Тогда я взмахивал руками — резко, отчаянно, будто от этого действительно что-то зависело, и взлетал. Иногда мне удавалось подняться на крышу, на карниз, куда-то под самый потолок. Ведьмы не летали. Они бегали по лестницам и этажам, озлобленно поднимали головы, скаля беззубые рты и подзывая меня спуститься.

Но чаще всего я поднимался всего на полтора метра. И в этот момент ведьма с победным оскалом хватала меня за ногу.

Тогда я просыпался.

В детстве мне снились не только кошмары. Были и другие сны — такие, после которых на душе становилось тихо и светло. Они приходили как передышка — яркие, наполненные мягким светом и спокойной радостью.

Однажды под утро мне приснились пушистые кролики среди ярких, благоухающих цветов. Всё вокруг было настолько живым и насыщенным, что казалось — если сделать ещё один глубокий вдох, сердце не выдержит. Я боялся проснуться и потерять это состояние. Хотел остаться там — среди кроликов и цветов, где не было тревоги и не нужно было вслушиваться в темноту.

Также я продолжал летать во снах. Но уже не убегал,