Шпион из поднебесной - Дмитрий Романофф Страница 10

Под видом обычного туриста я достал телефон и начал фотографировать всё подряд. Сначала камеры. Их было не просто много — они были расположены в идеальных точках, перекрывая все слепые зоны. Система была на порядок сложнее пекинской. Охранники не просто стояли, а были вписаны в интерьер. Их позы были расслабленными, но глаза постоянно сканировали толпу, выискивая малейшую аномалию.

Я заметил, как люди в деловых костюмах исчезали за неприметными дверьми с бесконтактными считывателями, в то время как туристы довольствовались общим пространством. Это был город в городе, с чёткой сегрегацией доступа. Открытость для публики была иллюзией и гениальным пиар‑ходом. Ты мог зайти внутрь, но все настоящие процессы и рычаги власти были скрыты за этим прозрачным, но непреодолимым барьером из стекла, стали и технологий.

Выйдя на залитую солнцем площадь, я сделал глубокий вдох. Теперь я понимал, в чём была суть «электричества», висящего в воздухе. Это была энергия чистого, сконцентрированного капитала и человеческого ресурса в невероятно плотной синергии. Деньги были не просто средством, а божеством, которому поклонялись в этом храме из стекла и стали. Мне предстояло научиться говорить на языке этого божества, чтобы использовать его же силу против него самого.

У меня ещё оставался целый воскресный день. На следующее утро, отбросив все остатки сомнений, я отправился по адресу, который выяснил с трудом. Школа Вин‑Чун располагалась не в блестящем небоскрёбе, а на втором этаже старого здания в западном районе, затерянная между лавками с морепродуктами и мастерскими по пошиву одежды. Я поднялся по узкой, скрипучей лестнице. Что может противопоставить какой‑то гонконгский мастер после моих занятий в Шаолине?

Дверь была открыта. Зал оказался небольшим и акцентированно аскетичным. Никаких позолоченных драконов или алтарей я не увидел. В зале стояла простая зеркальная стена, несколько деревянных манекенов и потрескавшиеся от времени каменные плиты пола. Тишина, нарушаемая лишь ритмичными звуками ударов.

В зале тренировались несколько человек. Это был тяжёлый, монотонный труд. Они отрабатывали одно и то же движение снова и снова. Короткие, взрывные удары по накладкам партнёра с минимальной амплитудой. Никаких высоких ударов ногами или акробатических пируэтов, как в кино. Точность. Чёткость. Эффективность.

В центре зала стоял пожилой мужчина, которого все называли Сифу. Он был невысок, сух, движения его были лишены всякой зрелищности. Сифу не летал, а как бы перетекал. Он подошёл к одному из своих учеников, который пытался провести мощный, размашистый удар.

— Зачем тянешься? — голос Сифу был тихим, но весомым. — Ты открываешься. Теряешь центр. Вин‑Чун — это не о том, чтобы бить сильнее, а о том, чтобы бить ближе. Быстрее. Прямее.

Он не стал читать лекцию, а просто встал перед учеником в стойку. В следующий миг, прежде чем тот успел моргнуть, кулак Сифу уже мягко упёрся ему в грудь. Не было замаха или видимого усилия, а лишь мгновенное, неотвратимое поражение. Это было похоже на решение математической теоремы — элегантное, неоспоримое движение, не оставляющее места для возражений.

Меня поразила даже не скорость, а сам принцип. В Шаолине меня учили использовать силу противника. Здесь же был иной подход. Можно быть молнией, которая бьёт в одну точку, не давая силе противника даже родиться. Это была философия упреждающего удара, доведённая до абсолюта.

Я просидел там несколько часов, забыв о времени, наблюдая, как они отрабатывают «липкие руки». Это был тот же принцип, что и в тайцзи, но сведённый к тактильному наблюдению. Руки бойцов, казалось, срастались, ведя немой диалог, в котором проигрывал тот, кто первым терял концентрацию. Это был идеальный тренажёр для ближнего боя в тесном пространстве — в лифте, в переулке, в переполненном вагоне метро. Идеальный инструмент для оперативника.

Скепсис растаял, сменившись жгучим, почти юношеским интересом. Я влюбился в эту грубую, лишённую украшений эффективность и поэзию прямолинейности.

Когда я вышел на улицу, уже смеркалось. На набережной начиналось представление. Подсветка зданий мигала в такт музыке, а толпа собравшихся туристов громко кричала от восхищения. Огни Гонконга зажигались, но в моей голове горел другой огонь.

На следующее утро, до рассвета, я встал в стойку, которую подсмотрел вчера, и начал отрабатывать эти короткие, взрывные удары, представляя перед собой деревянный манекен. Сначала тело, привыкшее к широким, круговым движениям Шаолиня, сопротивлялось, чувствуя себя скованным. Но постепенно я начал ловить кайф от этой сконцентрированной мощи.

Стать мастером Вин‑Чун было невозможно, но я мог впитать его принципы и сделать его элегантную жестокость частью своего арсенала. Каждое утро я буду вести этот тихий диалог и оттачивать этот удар, который не предупреждает, а решает. Потому что в моей работе, как и в Вин‑Чун, часто есть только один шанс. И промахнуться нельзя.

В воскресенье вечером я получил свой первый прямой приказ от начальства главка. Ко мне прибыл курьер с маской на лице и дипломатом из углеродного волокна. Без слов он вскрыл сложный замок и извлёк объект, от которого у меня перехватило дух. Это была не флешка, а небольшой полированный диск из тёмно‑зелёного нефрита, испещрённый микроскопическими золотыми узорами, напоминавшими «Нефритовую печать». Да! Это она и была!

— Приложите к экрану, — сказал курьер.

Я выполнил. Специальное приложение на моём планшете ожило. Сканер считал уникальную структуру узоров на камне и на экране появился текст. Это был даже не шифр, а прямой приказ, исходящий из самого центра управления. Уровень доступа был так высок, что не требовал даже цифровой подписи. Требовалась только печать.

Операция «Небесный Глаз» перешла в активную фазу. Моя задача состояла в том, чтобы собрать информацию о целевых финансовых институтах Гонконга и провести ряд разведывательных заданий.

Текст исчез через пять секунд, будто его и не было. Курьер так же молча забрал нефритовый диск. Я остался один в мерцающих огнях Гонконга, но теперь они казались мне миллионами следящих глаз. Сеть «Небесный Глаз» была не просто системой слежки, а доктриной абсолютного знания и контроля. Мне выпала честь стать одним из её инициаторов и проводников.

Именно тогда я начал активно внедрять «Стену из бамбука». Это была техника, которой меня обучили ещё в Шаолине. Суть её состояла в том, чтобы разделить сознание. Внешний Лян Вэйминг должен был стать амбициозным, немного циничным финансистом, восхищающимся мощью «Драконов» и жаждущим проявить себя. В то же время внутренний Чен должен был быть холодным аналитиком, наблюдающим за каждым своим шагом, словом и микровыражением на своём же лице.

На светском рауте