Польский крест советской контрразведки - Александр Александрович Зданович Страница 30

ним подключили и «Шатловского». Именно он после многих встреч со своими знакомыми поляками в Москве выяснил, что в семье доктора Плиевского бывает поручик Добржинский, проходящий службу в одной из расквартированных в городе частей Красной армии. Эта фамилия практически совпала с той, которую услышал «Шатловский» от Левандовского в Орше. Поиски резидента вошли в завершающую стадию.

В середине июня сотрудники Особого отдела ВЧК получили от других источников информацию о местонахождении Левандовского и 21-го числа арестовали его. На допросе у Артузова подследственный полностью признался в принадлежности к ПОВ и работе на польскую разведку. Он назвал и главного резидента – поручика Игнатия Игнатьевича Добржинского.

Прервав на время изложение операции по вскрытию и ликвидации главной польской резидентуры в Советской России, уместно привести некоторую информацию об этом человеке. Первую статью о нем я подготовил еще в начале 1990-х гг. и назвал ее «Свой или чужой?». Именно так ставился вопрос при обсуждении роли Игнатия Сосновского (псевдоним Добржинского после поступления на службу в ВЧК) некоторыми исследователями истории органов госбезопасности на соответствующей кафедре Академии ФСБ России. Уже тогда я высказал свое убеждение (которого придерживаюсь и сейчас) в том, что было серьезной ошибкой Ф.Э. Дзержинского и А.Х. Артузова принять его на штатную работу в Особый отдел ВЧК. В истории спецслужб нет другого примера, когда главного резидента разведки враждебного государства, разоблаченного и перевербованного, зачисляют официальным сотрудником контрразведки, представляют к награждению орденом и далее обеспечивают продвижение по служебной лестнице. Более того, согласившись раскрыть некоторых еще не задержанных своих помощников и агентов, Добржинский выдвинул условие председателю ВЧК – не применять в их отношении репрессий и обеспечить им возможность возвращения в Польшу. Как ни странно, но Дзержинский согласился и исполнил свое обещание. И это происходило в разгар советско-польской войны! В последующем Артузов объяснял такое отношение к Добржинскому тем, что он был идейным социалистом и руководил восстанием рабочих против немецких оккупантов в Польше в 1918 г. Якобы в ходе длительных бесед с Дзержинским и видным польским коммунистом Мархлевским удалось убедить подследственного в правоте большевистских идей и необходимости бороться за их реализацию на практике. Получается, что всего за несколько дней Добржинского из идейного пилсудчика перековали в адепта РКП(б).

В плане прославления Дзержинского и отстаивания абсолютной безошибочности всех его поступков и решений это утверждение, видимо, имело важное значение при написании в значительной степени идеологизированной истории нашей страны в советский период. Никто из ведомственных историков не решался использовать при описании событий периода советско-польской войны и противостояния спецслужб двух государств письмо к Дзержинскому Ф. Медведя, близкого к председателю ВЧК человека, в то время руководителя Особого отдела Западного фронта. Последний откровенно высказался по поводу привлечения Добржинского и некоторых других бывших польских агентов на службу в чекистский аппарат. Приведу фрагмент из этого письма, полный текст которого публикуется в приложении к данной монографии. «Во время моей поездки в Москву, – писал Ф. Медведь, – 28/X-1/XI с,г. я увидел в ОО ВЧК, что Добржинский и Витковский (Марчевский) у т. Артузова являются самыми близкими людьми, для которых нет ничего секретного, теперь же от тов., приезжающих из Москвы, узнаю, что непосредственным помощником т. Артузова является Добржинский, хотя и не официально, из телеграммы же, что Витковский – нач. 3-го специального отделения. Я знаю, что т. Артузов им безгранично верит… но… когда они работают в самом центре ОО ВЧК, то это может иметь плохие последствия для нас. Это я пишу потому, что никогда не доверил бы им подобной руководящей работы… они молоды, вели ответственную работу у белополяков и слишком скоро перешли на нашу сторону… Во всяком случае ставить их чуть ли не во главе Особотдела – это рискованно… они становятся руководителями нашей работы благодаря тому, что к ним привыкли, сжились с ними и им доверяет т. Артузов»[256].

В одной из записок руководству НКВД в 1937 г. Артузов упомянул о реакции на зачисление Добржинского в штат ВЧК со стороны еще одного известного чекиста – Р.А. Пиляра, занимавшего в 1920 г. должность помощника Артузова. Оказывается, после бурного разговора с Дзержинским по этому поводу Роман Александрович в знак протеста добился фактически ухода из ВЧК и направления на подпольную работу по линии Коминтерна в Польшу (Верхнюю Силезию), что и произошло на деле[257].

А теперь вернемся к событиям лета 1920 г. После установления адреса, где мог находиться Добржинский, оперативная группа Особого отдела ВЧК выехала туда для задержания польского резидента. Это произошло 25 июня. На первых допросах у Пиляра он пытался запутать чекистов, желая дать возможность скрыться своим агентам. Тогда допросы продолжились в кабинете заместителя председателя Особого отдела В.Р. Менжинского в присутствии Артузова и Пиляра. Однако эффект принесло только ознакомление Добржинского с откровенными показаниями Левандовского, а затем и очная ставка с ним, а также длительные допросы Артузовым, выступавшим в роли «доброго следователя». Резидент наконец решился на разрыв с польской разведкой и переход на сторону воюющей с его родной страной Советской России. За несколько дней все его помощники и агенты в Москве были арестованы. Оставалось задержать подрезидента в Петрограде и членов его агентурной сети. Для проведения этой операции в северную столицу выехала оперативная группа, в составе которой был и Добржинский. Зная сомнения своего подчиненного относительно перспектив дальнейшего сотрудничества с польской разведкой, Добржинский сообщил подрезиденту Виктору Стецкевичу (псевдоним «Вик»), что добровольно стал работать на чекистов и предложил своему подчиненному сделать то же самое. Одним из аргументов для принятия серьезного решения Стецкевичем было то, что его родной брат был добровольцем в Красной армии, сражался за советскую власть и погиб в бою с белогвардейцами. 30 июня Стецкевич прибыл в гостиницу, где остановилась опергруппа, и заявил Артузову, что согласен сотрудничать с органами ВЧК. Вот текст его заявления в Особый отдел: «Считаю для себя невозможным, по существу моих политических убеждений, окончательно сложившихся к настоящему моменту, продолжать свою деятельность как агента польской разведки, передаю себя в распоряжение Особого отдела ВЧК. При сем прилагаю мое удостоверение, выданное Московским отделением польской разведки»[258]. Однако Стецкевич заявил, что предателем быть не желает, а посему никого из своих агентов в Петрограде не выдаст.

Ну как здесь вновь не возвратиться к письму Медведя Дзержинскому с резко негативной оценкой факта привлечения на штатную работу в органы ВЧК Добржинского и Стецкевича. У меня нет сомнений в том, что не погибни Стецкевич в ходе одной из операций в Монголии, он был бы арестован в 1937 г. и расстрелян как польский шпион. Ведь только