Сверхсовременная война и СВО. Философский взгляд - Георгий Валериевич Полеводов Страница 8

немецкой гаубичной артиллерии стало поистине дьявольским. Польша сопротивлялась вермахту всего лишь две недели, Франция — около пары месяцев. Традиционно считается, что поляки, французы и войска Британского экспедиционного корпуса обладали крайне низкими морально-волевыми качествами, однако рискнем предположить, что это не совсем соответствует действительности. Просто войска европейских стран, противостоящих Третьему рейху, привыкли к «классической войне», в которой наступление идет по всему фронту, после массированной артподготовки. Вермахт действовал совершенно иначе: быстрые удары по слабым местам обороны противника — как правило, встык соединений. Быстрый прорыв танковых и механизированных клиньев, фланговый обхват, перерезание коммуникаций и линий снабжения. Нередко стратегически важные объекты, такие как перекрестки дорог и господствующие высоты, захватывались передовыми отрядами мотоциклистов с пулеметами за счет фактора внезапности и удерживались до подхода основных сил противника.

Примечательно, что один из авторов самой концепции блицкрига и «отец» панцерваффе — генерал-полковник танковых войск Гейнц Гудериан имел прозвища Schneller Heinz — Быстроходный Хайнц или же Heinz Brausewetter — Хайнц-ураган. Важно отметить, что наряду с пушками и пулеметами он считал радиосвязь таким же оружием блицкрига. Соответственно, уже тогда передача оперативной информации на поле боя считалась концептуально важной. В дальнейшем, как мы увидим, эта тенденция будет только развиваться.

Именно тем, что Красная армия в ходе Великой Отечественной войны летом 1941 года столкнулась с новейшей тактикой блицкрига, и обоснованы отчасти те огромные потери на начальном этапе масштабного вооруженного противостояния в XX веке.

Командованию Красной армии пришлось переосмысливать и собственные оперативные доктрины, основанные на довоенных представлениях о «стремительном ударе» и разгроме противника «малой кровью и на его территории». В суровой действительности лета — осени 1941 года крови советских солдат и командиров, мирных жителей было слишком много… Однако следует отметить, что ни одна страна до сих пор не сталкивалась с революционной на тот момент тактикой блицкрига и настолько обученными этой тактике войсками вермахта. Так или иначе, но продвижение на восток для гитлеровцев оказалось сопряжено с такими потерями, которые они не несли до этого ни в одной из европейских кампаний.

Уже под Москвой командование Красной армии применило новую тактику танковых засад. Командующий 4-й танковой бригадой полковник Михаил Ефимович Катуков, действуя в боях под Москвой на Мценском и Волоколамском направлениях, успешно реализовал маневренную тактику танковых засад и заслонов. Впоследствии по итогам контрнаступления под Москвой в декабре 1941 — январе 1942 года его танковая бригада была переформирована в 1-ю гвардейскую танковую.

Дальнейший стратегический перелом Великой Отечественной войны нами видится не только в качественном и количественном росте Красной армии, но и переосмыслении концепции наступательных операций с глубокими фланговыми охватами противника, по сути — с «красным блицкригом». Концептуальное переосмысление идеи современных наступательных операций позволило, на наш взгляд, выработать новую стратегию и тактику. Так, например, в ходе крупнейшей в масштабах Второй мировой войны Белорусской наступательной операции «Багратион» с 23 июня по 29 августа 1944 года была фактически разгромлена Группа войск «Центр» вермахта, порядка 400 000 солдат и офицеров вермахта и СС были убиты или взяты в плен. Из 47 немецких генералов 21 был взят в плен. Они прошли под конвоем вместе с 57 600 немецкими солдатами и офицерами по Москве 17 июля 1944 года. После чего мостовые за ними специально и показательно были отмыты поливальными машинами.

Таким образом, в успехах Красной армии в разгроме «машины войны» Третьего рейха немаловажную роль сыграло именно переосмысление военной концепции — а это уже область в том числе военной философии. Можно сказать, что советские танки во Второй мировой войне перекроили политическую карту Европы, став решающим фактором в мировой политике. Концепции глубоких танковых прорывов переосмысливались военными теоретиками. А сама знаменитая «тридцатьчетверка» стала одним из узнаваемых символов Победы. Таким образом, вид вооружений сформировал новые образы и смыслы, которые позже закрепляются в исторической памяти в виде стойких юнгианских архетипов. Притом от философии техники произошел качественный переход к всеобъемлющему философскому осмыслению роли Советского Союза в победе над Третьим рейхом как олицетворением абсолютно дегуманизированной глобальной «индустрии смерти». По сути, абсолютным злом, получившим материальное воплощение в нашей парадигме бытия.

Невиданное развитие науки и техники всего за семь лет Второй мировой войны привело к появлению принципиально новых средств вооружения: реактивных самолетов, баллистических («Фау-2») и управляемых крылатых ракет («Фау-1»), радиолокации, атомного оружия. Кроме того, прежние технические средства эволюционировали до неузнаваемости. Например, танки прошли длинный путь развития от небольших вспомогательных машин для поддержки пехоты и кавалерии до бронированных монстров с мощнейшими орудиями калибром более 100 мм, настоящих «сухопутных крейсеров», едва ли не единственного средства прорыва долговременных полос обороны противника.

Но помимо этого, в социально-философском контексте Вторая мировая война стала тем полем боя, где впервые столкнулись государственные идеологии.

Гитлеровский национал-социализм, итальянский фашизм, японский дзайбацу в той или иной мере отстаивали агрессивную исключительность одной нации перед всеми остальными. Этим оправдывались грандиозные по масштабам и жесткости военные преступления. Концлагеря, заранее спланированный геноцид русских, украинцев, белорусов, сербов, евреев, цыган, а на востоке — китайцев и представителей других народов. Многочисленные факты военных преступлений стали следствием распространения нацистской идеологии.

Такой античеловеческой экспансии противостояли идеологические установки СССР и ряда других социалистических стран, а также либерально-демократический мир союзников по антигитлеровской коалиции — США, Британии и Франции.

Идеология и раньше присутствовала на поле боя, но в ранние времена она практически всецело преломлялась через доктрину веры. В реалиях же Второй мировой войны произошло столкновение уже светских идеологических доктрин, на которых основывалось социально-политическое устройство как стран оси, так и антигитлеровской коалиции.

Более того, с победой в 1945 году над гитлеровской Германией и ее союзниками идеологическое противостояние между странами Запада и социалистического лагеря послужило основой для так называемой холодной войны 1946–1991 годов — масштабного геополитического противостояния сверхдержав — США — СССР. Подобное геополитическое противостояние с его крайне радикализированными идеологическими установками только подхлестнуло идеологический процесс, переведя рефлексию над Второй мировой войной в социально-политическое русло.

Таким образом, в философском контексте осмысление тех безусловно масштабных событий и глобальных результатов Второй мировой войны происходило сквозь призму идеологических нарративов противоборствующих военно-политических блоков Оси: Берлин — Рим — Токио и стран антигитлеровской коалиции.

Вполне естественно, что Советский Союз, пользуясь авторитетом победителя в континентальной войне против Третьего рейха и его сателлитов, стремился к вполне логичному в сложившихся геополитических реалиях расширению зоны своего геополитического влияния в Европе и во всем мире. Подобная тенденция, основанная на вполне реальных военно-политических успехах, подтвержденных результатами Тегеранской конференции 1943 года, Ялтинской конференции 1945 года, Потсдамской конференции 1945 года, Нюрнбергского трибунала 1945–1949 годов,