Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин Страница 22

Решить вопрос было не трудно. Начальник, располагающий 18 батальонами и допустивший противника обрушиться сперва на 3, а потом на 6 батальонов, не есть начальник, способный распоряжаться операцией; начальник, дозволивший погибнуть одной четверти своего отряда с одною третью своей артиллерии, совершенно бесцельно и бессмысленно, потому что результатом такой потери было только беспорядочное отступление одних и паническое бегство других, неспособен управлять боем, неспособен и совсем командовать войсками. Пускай даже высшая над ним власть давала ему слишком неопределенные указания, но в самостоятельной операции точных указаний на все случаи дать невозможно; допустим, что Засуличу было рекомендовано не уходить без боя, но бой надо было давать со смыслом, возможно, большими силами, с резервами, а, главное, следовало руководить им, а не бросать на жертву, ради исполнения предписанного номера, одну горсть, уничтожение которой влекло за собой и моральное уничтожение всей остальной части отряда, делая ее неспособной и позднее выдерживать серьезный натиск противника. Понадобилась смерть храброго графа Келлера на батарее, на глазах всего Восточного отряда, понадобилось то, что случилось 11 августа под Тунсинпу, для того, чтобы переживший погром Тюренчена, деморализованный Восточный отряд стал вновь настоящим боевым войском. Не будь графа Келлера, уйди небольшой отряд без боя от Тунсинпу, и неизвестно, как бы дрались под Ляньдясаном и Ляояном.

Итак, виновные были: генерал Засулич и его нянька Орановский; были и другие; их можно было разыскать, например, командир полка Генерального штаба полковник Громов, которого судили и, конечно, оправдали ввиду того, что не только пощадили, но в конце концов даже и наградили самых главных виновников.

Уже вечером 21 апреля, на этапе Сейлючжан, я сознавал весь ужас последствий Тюренчена, и меня крайне интересовало, что предпримет после такой позорной первой неудачи наш глава, на которого смотрели и которому доверяли миллионы русских людей. В тот же день вечером пришла телеграмма Куропаткина на имя Засулича, гласившая: «вы и вверенные вам войска сделали все возможное, благодарю». Я слышал как это читал Засулич, и… был ошеломлен. Да ведь этот человек сделал все возможное, чтобы покрыть с самого начала войны позором русское оружие; он дал врагу России упоение славой и полным успехом; он бежал с поля сражения! И его благодарят. О, несчастный, пагубный режим нашей армии, переживаемый не один десяток лет: закрывать глаза на прорехи и скрывать свой позор и язвы. Но, господа, ведь то была война, а не маневры, там лилась русская кровь, а не шутки шутили, была поставлена на карту честь армии, достоинство родины, а вы готовы были не считаться со всем этим, лишь бы не было скандала в благородном семействе, а все было бы шито-крыто. О, как это себялюбиво и нечестно, а, главное, опасно и страшно! Мог ли я сказать тогда что-нибудь в этом роде, в этой среде штабных тюренченцев, сытых, довольных, что оставили за собою подальше противника, и совершенно не понимавших и не принимавших к сердцу своего позора.

Какое влияние мог иметь на своих подчиненных и вообще на войска генерал Засулич, лучше всего обрисовывается постоянно повторяемой им фразой: «Эта война, господа, на тридцать лет; мы все умрем, а наши дети будут ее продолжать»; я слышал такой разговор по крайней мере раза три, а пробыл, к счастью, при Засуличе только четыре дня. И такого-то господина послал Куропаткин для самостоятельной операции на берегах р. Ялу, допустил его командовать войсками в нашей первой встрече с врагом. Засулич относился к делу с нескрываемыми отвращением и апатией, а своим бегством сразу заслужил кличку «панического генерала», и он оправдывал ее во весь последующий период военных действий: его войска слишком поспешно уходили из боя под Симунченом, Хайченом, Ляояном и Мукденом, а сам он исключительно заботился об отступлениях и исполнял их всегда слишком заблаговременно. Допустим, что у командующего армией не было выбора, и пришлось назначить именно этого типа, но можно ли было подарить ему Тюренчен безнаказанным? Не надлежало ли немедленно удалить его из армии как виновника позора русского оружия? Этою мерою были бы достигнуты два важных результата: во-первых, такая крупная часть армии, как корпус, избавилась бы от бесталанного, пассивного, неспособного, удручающим образом действовавшего на дух войск начальника, а во-вторых, что особенно важно, наши генералы и офицеры узнали бы, что на войне есть ответственность, что если не умеешь делать дело, то и не берись за него, что быть разбитым не есть нечто дозволенное, безнаказанное, что класть даром – зря тысячи сынов родины не позволяется, что оставлять позиции и поворачивать тыл неприятелю, а тем более бегать от него преступно, что за все это бывает немедленное, строгое и суровое возмездие; вообще войска увидели бы, что мы воюем, а не шутим, что все чины армии являются ответственными перед начальством, обществом и родиной. Ведь читал же я, кажется, в июле 1904 года, т.е. через три месяца после Тюренчена, предложение от имени командующего армией всем командирам частей: «Если кто чувствует себя слабым и неспособным, прямо и честно в этом сознаться»[9]. Я был крайне удивлен прочитать подобное повествование нашего старшего начальника на войне, обнаружившего такое непонимание свойств человеческих. Да, может быть, многие из командиров частей с охотою повинились бы в своей неспособности; только, конечно, не из честности, а по малодушию: чтобы как-нибудь только уйти из грязной истории (увы, так постоянно называли войну господа офицеры и начальники). Но кто же из них посмел бы это сделать? Если даже режим, существовавший в нашей действующей армии, поощрявший всякие эвакуации, отлынивания, уклонения от службы, и пощадил бы этого слабоумного, то все-таки инстинкт самосохранения в будущем заставил бы его отказаться от такого неосторожного шага: все-таки, если не сейчас, во время хаотического состояния армии, то позднее, когда она оздоровела бы, такого проходимца покрыли бы позором и отставили бы от службы[10]; а то как же, до войны служил и брал деньги за свою неспособность, пользовался всеми преимуществами мундира, облекавшего жалкую душонку, лишенную доблести, а когда грянул гром и увидел, что японцы не шутят, то сейчас же признал себя неспособным выносить тягости военной службы. Я перечитывал несколько раз присланную мне литографию и не верил своим глазам… но, к несчастью, это был факт;