Города мертвых. Репортажи из концлагерей СС и интервью с выжившими узниками - Георгий Александрович Зотов Страница 2

к ним: куда нам ехать, чтобы к немцам не попасть? Вот туда. Мы добрались до села — а там вермахт. Нас задержали, поместили в хлев. Солома мокрая. Женщины плачут. Говорю: что вы плачете? Сейчас темно, нас не будут убивать. Утром будет светло, тогда и убьют. Они в голос завыли. И вдруг на рассвете бой, в село вошла Красная армия. Но как через фронт идти? Женщины в слезы — все равно погибнем, так хоть умрем на своей постели. Немцы ж культурные люди, неужели они в детей стрелять станут? Вернулись назад в Тростянец. Одна женщина сказала, что заберет меня, даст крестик и будет звать Катя. Но немцы пришли молниеносно — в ноябре, раньше, чем мы думали. Всех евреев на площадь вывели, тысячи две, наверное, — полицаи знали, в каких домах мы живем, прятаться было бессмысленно. У мамы слезы текут. Она тайком показывает тете Марусе: мол, бери Клару, та жестом показывает: все, я уже не могу. Офицер спрашивает людей: что нам делать с евреями? Староста пожимает плечами: мы с ними жили дружно. Делайте с ними что хотите, но чтоб мы не видели. Никто не заступился.

— Что было дальше?

— Мы шли через Ладыжин — и узнали, что всех евреев в этом городе уже расстреляли, а местное население помогало их «зачистить». По дороге ад творился. Немцы с автоматами, полицаи с винтовками. Бабушка вскоре не смогла идти. И что делать? Кто отстал от колонны — того убили. Кто вперед побежал — убили. Говорят, евреи не сопротивлялись, а кому там сопротивляться? Одни бабы с детьми. Мужик если ударит немца — и его убьют, и всю семью на месте. Папа и его сестра поволокли бабушку на себе. Дошли до другой деревни, опять нас в хлеву заперли. Отобрали детей, всем сделали уколы. Зачем — не знаю. Мама твердила — дочка, умоляю, ты не должна плакать, иначе нас всех расстреляют.

Евреев привели в село Печеры, там усадьба дворян Потоцких, в ней при советской власти открыли туберкулезный санаторий. Здание трехэтажное, с двухметровым забором. Запихнули нас всех внутрь. Ступить было некуда, сколько собралось людей. Внизу протекала река Южный Буг: на другом берегу огромные валуны, на них немецкие солдаты загорали. Немцы в лагерь заходили, уводили с собой понравившихся девушек, и эти девушки пропадали. Некоторых полицаи насильничали там же, возле каменной лестницы — они оставались живы. От уколов я начала болеть, голова покрылась гнойниками, вся горела. Ни еды, ни питья никому не давали. Отец страшно переживал, что я голодная лежу в лихорадке, ему знающие люди сказали: рядом с санаторием есть поле, там от урожая осталась свекла. Он вырыл две штуки, пошел обратно счастливый, что взял мне поесть. Но я свеклы не увидела. Папу перехватил полицай и прикладом расколол ему голову пополам. Как умерла бабушка, я не помню. Тетю угнали на работы, она не вернулась. Остались вдвоем с мамой.

— Как же вы выживали?

— Это было чудовищно. Каждый день умирало больше ста человек. За водой требовалось спускаться к реке, сто девяносто ступенек. А немцы, что там загорали, тир устраивали, на спор стреляли в людей. Добудет человек воду и ползет с кружкой, а по нему из автомата. Убьют — повезло, отмучился. Ранят — тяжелейшая смерть, медикаментов нет. Когда шел дождь, мы стояли под небом, вытряхивали из одежды вшей. Снег зимой становился черным. Мама заняла на втором этаже усадьбы место, там мы на полу лежали. Я добывала еду. Нарву травы и бегу назад. Искала косточки от вишен, слив, камушком била, несла в ладошке маме. Отдельное спасибо хочу сказать украинцам, что нам картошку, кукурузу просто так через стену кидали: их за это охрана била нагайками. Только триста пятьдесят два человека выжили в концлагере. Холод, голод, тиф, туберкулез. Умирали страшно, мучились, кого пристрелили, тот счастливчик считался. Каждый день вывозили десять подвод, полных доверху трупов. Я была кожа да кости, и мама тоже. Помню, как украинка передала ведерко вишни через забор. Мальчик взял ведро, полицай в него выстрелил и убил. Вишни рассыпались, все бросились подбирать: нас хлестали плетьми, но и мне ягоды достались.

— Кто именно вас охранял?

— Полицаи украинские и румыны. Среди евреев тоже назначили главного, он получил отдельную комнату для себя и своей семьи. Это кошмарный человек — вот такой кулек золота скопил, зубы, кольца, все отбирал. Издевался над своими же. Рядом с нами лежала женщина. По ней ползал ребенок и плакал: «Мама, дай поесть». А сзади что-то длинное, как хвост. Оказывается, у ребенка от голода кишка прямая выскочила. Был обход, подошел полицай с евреем этим. Он взял на сапог ребенка и выкинул со второго этажа. Уже ближе к концу заключения мне запомнилась девушка. Если бы вы знали, какая она была красивая! Черные волосы, голос как у птички. Кашляла кровью. Она говорила: «Господи, как я хочу увидеть хоть одного красноармейца и смогу спокойно умереть». Мне потом рассказали: она дождалась наших, улыбнулась, закрыла глаза и умерла. Каждый пытался дожить до завтра. Что мы пили? Дождевую воду, ели снег. Овчарка меня укусила — стиснула зубы, не заплакала, а мне всего-то шесть лет. Мама от рубашки оторвала кусок, замотала рану. Обувь моя, я в ней из Тростянца шла, сгнила — сделали чуни из соломы.

— Вам удалось бежать из Печерского лагеря. Это верно?

— Да. В сорок третьем году к матери подошел мужчина с бородой и сказал: «Рива, много ям вырыли. Красная армия побеждает, немцы отступают, эти ямы для нас, надо бежать. Убьют при побеге? Так здесь тоже смерть». Мама решилась сразу. Под утро она швырнула меня через забор. Мужчины помогли ей самой перебраться, сделали насечки на заборе, чтоб ноги ставить. Какой-то пацан снаружи закричал: «Туда жидовка с ребенком побёгла, туда!» Мы укрылись в кустах — кукуруза, подсолнухи, внизу картошка. Стали стрелять. Мама вырвала куст, голову мне прижала в эту ямку, и мимо прошла пуля. Затихло. Погрызли сырой картошки. Пролежали до темноты, ушли в лес. Днем в лесу скрываемся, ночью идем. Добрались до Тростянца, пришли к соседке. Она открыла дверь, но в дом не пускает. Вынесла нам узелок с едой и говорит: «Я вам помочь не могу; приму евреев — сожгут все село; иди к врачу Низвецкому». У этого доктора дверь даже ночью не закрывалась и были мешочки с